Archive for Декабрь, 2011

Он напился, или Других новогодних событий у меня для вас нет

Суббота, Декабрь 31st, 2011

Спор великодушных и их противников в романе Шоротчондро Чоттопаддхая «Шриканто» вокруг важнейших для жизни касты вопросов перебрасывается на конфликты, которые имеют значение только бытовое, а то и вовсе анекдотическое. Тем не менее, великодушие и невеликодушие проявляют себя в них в полной мере. Бродячий артист, одетый каким-то зверем, пришёл в город на заработки, а в одном брахманском доме его приняли за медведя. Почему он оказался в этом доме, не объясняется — рассказчик в то время был ещё маленький. Но читатель понимает — какой-то праздник индийцы устраивали. Потом артиста приняли за волка! За королевского бенгальского тигра! Куда бежать? Где прятаться? Дело было ночью. Слуги от испуга скушали друг друга — избили собственного господина. Они приняли его за вора! Так, во всяком случае, они потом оправдывались. То есть избили и обозвали вором. Взять оружие в руки никто не отважился, а оно в доме было. Это к счастью. «Ах ты выродок! Ах ты погань!» — кричали домочадцы артисту. Взять его за ухо! Вывести его со двора. Дать ему туфлей по спине! Выразить ему наше возмущение. Страница 22-я. Шоротчондро Чоттопаддхай. Шриканто. Москва. 1960-й год. Перевод с бенгали Е.Алексеевой и С. Цырина. Возмущение, испугавшихся людей понятно — они жили в окружении по-настоящему дикой природы, которая насылала на них то диких кабанов, то змей, то холеру. Но успокоившись, они должны были бы просто посмеяться над собой и своей храбростью. Но нет, дядюшка рассказчика потребовал оборвать артисту «…длинный, обёрнутый в разноцветную материю соломенный хвост». Страница 23-я. А его великодушная жена требовала отпустить несчастного с миром: «Так, так, оставь этот хвост себе! — не оставляла дядю разгневанная тётушка. — Он тебе самому пригодится». Страница 23-я. Но хвост оборвали, а несчастного выгнали взашей. Хочется по-европейски видеть в этой грустной истории конфликт творческой личности — артиста с хвостом — и заскорузлых обывателей, но нет — конфликтуют дядюшка и великодушие. И великодушие проигрывает. Великодушие вообще не связано с творческими личностями, как принято думать. Шах-джи, укротитель змей, гашишист, жулик и пьяница, «…ходил в город истреблять змей. На заработанные деньги он, как обычно, раздобыл вина и напился пьяным. Домой он вернулся только к вечеру и …решил поиграть со змеёй. Кончив играть, он схватил кобру за хвост, намереваясь посадить её в корзину, и вдруг, одурманенный вином, наклонился над ней, намереваясь поцеловать. Змея тоже стала ласкаться к нему и запечатлела на его шее свой страшный поцелуй». Страница 63-я. Если бы всё закончилось так, Шах-джи остался в памяти читателя, как натура в высшей степени артистическая и благородная. Жить ему оставалось так мало, что совершить что-нибудь по-настоящему плохое он как будто не успевал. Успел. Крикнув «Умирать — так умирать вместе!» он, «…бросив змею на землю, стал топтать её ногами. Потом он хотел разорвать её. Так окончилась их игра». Страница 63-я. Плохо окончилась — великодушие проиграло. Правда, внутри его поражения нашлось место для добра: слуги побили хозяина — раз; женщина востока посмеялась над мужем — два; трезвая укусила пьяного — три. Упорствуй в делании добра! С Новым годом! С Новым счастьем!

Священная, но несъедобная вещь

Пятница, Декабрь 30th, 2011

Касты держатся не на расе и не на языке, а на предписаниях, пусть даже не всем представителям касты понятным. Несоблюдение их ведёт к распаду касты. Человеку касты надо быть всё время начеку в отношении общественных устоев — как несоблюдения их, так и сверх-соблюдения, которое тоже может разрушить касту. Следить за предписаниями при этом должны сами люди — никакие специальные органы, призванные оберегать их, в романе не называются. А Шоротчондро Чоттопаддхай в романе «Шриканто» как раз сосредоточен на состояниях пограничных, которые могут привести человека к потере касты и изгнанию из неё. Поэтому, наверное, большинство конфликтов в романе — это конфликты между людьми невеликодушными и людьми, способными к прощению и пониманию. Верх при этом одерживают то одни, то другие. Однажды главные герои романа — два продвинутых юных брахмана — «…узнали, что в соседнем квартале умирает старуха. Возле бедняги не было никого, кто мог бы скрасить её последние часы и проводить к месту вечного успокоения. А всё это потому, что, возвращаясь проездом из Бенареса домой, она заболела и была вынуждена сойти в нашем городе, где остановилась у человека малознакомого, только что вернувшегося из Англии и считавшегося поэтому человеком вне касты. Поскольку старуха остановилась у него, то её тоже причислили к отщепенцам общества, и никто не имел права прийти к ней, чтобы помочь приготовить питьё или еду. Когда мы пришли, несчастная была уже мертва, и мы сделали для неё только то, что полагается при подобных обстоятельствах. Вернувшись на следующее утро домой, мы узнали, что было решено закрыть перед нами двери всех домов города. Накануне руководители общины до полуночи ходили по городу, требуя остричь волосы нарушителей шастр, заставить их совершить искупление и на глазах всего общества проглотить ту вещь, которая хотя и считается священной, однако отнюдь не съедобна». Шоротчондро Чоттопаддхай. Шриканто. Москва. Государственное издательство художественной литературы. Перевод с бенгали Е.Алексеевой и С.Цырина. Страницы 38-я и 39-я. Священная вещь требует комментария: «Речь идёт о ритуале очищения, в ходе которого необходимо было, в частности, съесть помёт священного животного — коровы». Страница 39-я. Требование очищения отсылает русского читателя к постоянно звучащему призыву к покаянию, смысл которого, однако, не раскрывается. И правильно. К счастью для человеколюбивых брахманов, в городе нашёлся врач, который «бенгальцев лечил бесплатно». Страница 39-я. Специальность его не называется, но, похоже, он был психиатром. Угрожая оставить город без врачебной помощи, он заставил руководителей общины отказаться от своих требований. Те до последнего держались только за священную вещь, но в итоге сдались. «…не пропиши им доктор лекарства свой мудрости, один бог знает, выздоровели бы они когда-нибудь». Страница 40-я. Великодушие на этот раз победило. Или психиатрия. Или санитария.

«Обманывать — наша профессия»

Четверг, Декабрь 29th, 2011

Ни разу за свою жизнь не довелось мне услышать имя индийского писателя Шоротчондро Чоттопаддхая изустно. А между тем, его роман «Шриканто» изданный в ссср тиражом семьдесят тысяч экземпляров, без сомнения вошёл в плоть русской культуры. Пятьдесят лет назад, — судя по комментариям, объясняющим самые простые понятия вроде гашиша или каст, — русскому читателю приходилось нелегко, но теперь читать его не труднее, чем сочинения русского писателя. И дело не только в обрусении гашиша. А в том, что этот роман был русской культурой использован. У меня, конечно, нет сейчас ясных доказательств, — я добрался всего лишь до страницы 60-й, — но что-то есть в атмосфере этого романа, что резонирует с воздухом русских сочинений, родившихся уже после его перевода. Мальчик Индронатх вместе со своим другом Шриканто плывёт по Гангу к своему знакомому заклинателю змей Шах-джи и его сестре, живущим в джунглях. Шах-джи обещал Индронатху раскрыть секрет бессмертия. Ради этого секрета Индронатх в течение многих месяцев приносил ему деньги, которые добывал воровством. Хижина заклинателей полна чудес. Посреди двора лежит гигантский удав по имени Рохим. В кувшинах прячутся кобры. Шах-джи не начинает разговор, не накурившись, а накурившись, ведёт его так, что понять его рассказчику становится невозможно. «Я заметил только, что Шах-джи говорил на хинди, а Индро — на бенгали». Страница 50-я. Шоротчондро Чоттопаддхай. Шриканто. 1960. Москва. Государственное издательство художественной литературы. Перевод Е.Алексеевой и С.Цырина. Заметьте, они переводили не ряженых лондонских индусов с английского, а настоящего брахмана с бенгали. Вскоре между Индронатхом и Шах-джи возникла ссора, которая переросла в сон: «…Шах-джи откинулся на подушки, опустил голову на грудь и заснул». Страница 50-я. Расстроенный Индронатх требует секрета бессмертия от его сестры, но та признаётся, что всё это время они обманывали мальчика. Ради чего? Ради гашиша! «Мы ведь заклинатели змей, брат, — в замешательстве проговорила она, — обманывать — это наша профессия». Страница 55-я. Вот! Здесь ясно проступает бенгальское в русском: какая же корпорация без устали повторяла лозунг «Обманывать — наша профессия»? Много лет подряд. По нескольку раз в день… Забыл. Между Индронатхом и пьяным Шах-джи возникает драка, в которой заклинатель ранит мальчика копьём для охоты на змей, но мальчик побеждает и связывает обманщика: «…я развяжу ему руки только в полиции!» Страница 58-я. Понимая, куда может завести рассказчика речь, Шоротчондро Чоттопаддхай на всякий случай объясняет собственный творческий метод, ведь в России его могли принять за критический реализм: «…многие из читателей усомнятся в достоверности этой истории, сочтут её вымыслом и не замедлят посмеяться над ней. Но тем не менее я написал её — в этом-то и заключается ценность опыта». Страница 58-я. Я сочинил — вот критерий истины! Ещё один цеховой девиз.

Брахман-хиппи

Среда, Декабрь 28th, 2011

Мальчик Индронатх предлагает мальчику Шриканто гашиш. Бенгалия. Начало двадцатого века. Может быть, конец девятнадцатого. Кастовая система. Колониальная зависимость. Общее, но медленное движение по направлению от деревни к городу. Гашиш — первая индийская реалия, заслужившая комментарий в романе Шоротчондро Чоттопадхая «Шриканто». Москва. 1960-й год. Государственное издательство художественной литературы. Перевод Е. Алексеевой и С. Цырина. «…вынув из кармана горсть сухих листьев, он сунул часть их себе в рот, а остальное протянул мне: — Жуй! — Что это? — Гашиш! — Гашиш?! — удивился я. — Я его не употребляю». Страницы 15-я и 16-я. Но это не значит, что не станет употреблять впредь. Комментарий: «Гашиш — наркотик, смолистое, зелёно-бурое вещество, выделяемое верхушками стеблей индийской конопли. В Индии гашишем называют и сами листья этой конопли». Страница 15-я. Советский читатель 1960-го года: что-то непонятно, почитаю-ка я лучше что-нибудь из Эрнеста Хемингуэя. Е. Паевская, написавшая предисловия к роману, утверждает, что «…Шоротчондро создаёт в «Шриканто» целую галерею реалистических образов». Страница 7-я. Нереально издать в ссср нереалистическое произведение. Тем не менее издали — под видом реалистического. Вопреки предисловию, Шоротчондро представляет читателю череду видений. Сам рассказчик называет их своей «скитальческой жизнью». Страница 13-я. Что ж, о терминах не спорят. Для юного брахмана Шриканто его ровесник Индронатх, тоже, по-видимому, брахман, сделался образцом для подражания. Он не ходил в школу, воровал рыбу у рыбаков на Ганге и сбывал её хиндустанцам, умел играть на флейте, знал заклинания против змей, видел духов, курил и жевал гашиш, был знаком со многими странными людьми, а так же обладал необычными воззрениями, например, он, кроме всего прочего, утверждал, что «у мёртвого нет касты». Страница 38-я. Индронатх открыл перед Шриканто двери своего мира и соблазнил его им — Шриканто в конце концов делается скитальцем, хотя, по мнению окружающих его людей, мог бы стать достойным членом колониального общества, полного феодальных пережитков. Взрослый Шриканто оправдывает своего друга: его воззрения были «…совершенно детскими, но …сколько было в них настоящей, большой правды. …как мог он, нигде не учась, иметь такие точные и самостоятельные суждения, подчас идущие вразрез с общепринятыми канонами и верованиями. …его личная правда, правда его сердца, была в то же время и правдой общечеловеческой. …его самобытное, непосредственное мышление ухватывало самую суть вещей и явлений». Страница 38-я. И разумеется, Индро «…никогда не отводивший в своей душе места неправде, всегда мог обрести истину, а с нею и счастье». Страница 38-я. Читатель, между тем, надеется, что образ Шриканто заполнит недостающее звено эволюции от русских народников к американским хиппи. Гашиш. Флейта. Поэзия. Бродяжничество. Преодоление социальных барьеров. Фенечки. Брахман-хиппи, почему нет? Только без рок-фестивалей.

Голый землекоп — бред наш

Понедельник, Декабрь 26th, 2011

Массовое уничтожение животных сопутствует массовым убийствам людей, предшествует им или даже следует за ними. Некоторые случаи, кажется, имеют экономическую природу. Например, истребление белыми пришельцами бизонов подрывало хозяйственную основу североамериканских индейцев так же, как и уничтожение американской авиацией сельскохозяйственных животных в Камбодже создавало основу для самоистребления кампучийцев. Жестокая битвы китайцев с воробьями во время культурной революции и русских с сурками после второй мировой войны были вызваны жестокостью оголодавших людей. Но истребление тигров в восемнадцатом и девятнадцатом веках требует особого объяснения. В конце восемнадцатого века противником англичан стал великий моголо Типу, по прозвищу «Мисорский тигр», в котором самым блестящим образом «…воплотились представления учёного -ориенталиста об ужасном восточном деспоте», — пишет Элиот Уайнбергер в эссе «Бумажные тигры» из одноимённой книги. Издательство Ивана Лимбаха. 2007-й год. Санкт-Петербург. Перевод В. Кучерявкина. Типу был социальным модернизатором в стиле Петра Первого: «…отменил многомужие …и утвердил собственное понимание законов Корана. …провёл реформу календаря, полностью переделал систему мер и весов и переименовал все города. …покровительствовал искусствам и торговле. …его армия составляла 140000 воинов, поклявшихся уничтожить англичан». Страница 255-я. Типу вёл аскетический образ жизни — «…спал на грубой циновке, в особую тетрадку записывал свои сны, а на завтрак ел мозги воробьиных самцов». Страница 255-я. Типу ощущал себя Тигром. Трон его покоился на позолоченном изваянии хищника. Его знамя украшал девиз «Бог наш — Тигр». Жестокость его производила впечатление на врагов, и значительно преувеличивалась в их средствах массовой информации: «…если, скажем, при взятии какого-нибудь города погибала престарелая служанка, то на страницах прессы она немедленно превращалась в 400 английских девственниц, бросившихся на мечи, только бы не достаться солдатам Типу». Страница 256-я. Но Типу был убит, а его индийский Санкт-Петербург разграблен. Кажется, история на этом должна завершиться. Но англичане перенесли свою ненависть к Типу на больших диких кошек: «…истребление тигров в Индии становится одним из способов утверждения британской доблести и прирождённого превосходства». Страница 260-я. Элиот Уайнбергер приводит впечатляющие примеры этой доблести. Мы кошек стреляли-стреляли, стреляли-стреляли… Когда же тиграм удавалось добыть англичанина крик поднимался, как и в случае с девственницами, до небес. Кажется, этот случай требует психиатрического объяснения. Но нет, это ещё не клиника. Клиника началась, когда англоманы, подражая своим кумирам, начали охоту на тигров по всему миру. Отличились, конечно, и русские. Их итоговые результаты в эссе указаны и они впечатляют. Чья очередь теперь? В эссе «Голые кротовые крысы» Элиот Уайнбергер утверждает, что настаёт очередь африканских крыс, известных под именем голых землекопов. Над их головой «…идёт гражданская война в Сомали». Страница 70-я. Перевод Jenia Krein. Война закончится, и сомалийцы перенесут на них все свои радости и горести, вызванные военными победами, неудачами и голодом.

Ад: ребрендинг

Воскресенье, Декабрь 25th, 2011

Русские люди перестали говорить о свободе и начали говорить о честности, но не в значении «открытость, откровенность», что выглядело бы не так символично, сколько в значении «справедливость». Правильно, надо говорить или о первом, или о втором, потому что справедливость прямо противоречит свободе. Принять это известие нелегко, но, кажется, эпоха свободы закончилась и началась эпоха справедливости. Русский человек, при этом, сам по себе очевидно свободен, свобода — один из его признаков, но говорить о ней он больше не хочет. И слышать о ней не может. Он предпочитает теперь говорить о честности. Честность как раз не признак русского человека, однако это им самим чаемое свойство. Как могла произойти такая перемена? Обратимся к лучшим свидетелям — к поэтам. Точнее, к стихам Юнны Мориц из книги «По закону — привет почтальону». Хотя назвать книгу надо было так, как назван первый её раздел — «Чистая лирика сопротивления». Москва. Издательство «Время». 2008-й год. За каждой остановкой в стихотворении «Гранёные стаканчики трамвая» угадывается перемена в жизни поэта. И перемена исторических эпох: «Мы едем дальше, здесь сойдут кавычки, / Соскочит мода здесь недолговечная, / Войдёт свобода, и сопрёт вещички, / Но эта остановка не конечная». Страница 54-я. Свобода! То, что за остановкой свободы, последует ещё одна, было понятно и в 2008-м году, но только сейчас стало ясно, что это будет остановка честности. Но мы ищем не пророчеств, а свидетельств. Свидетельство о свободе: свобода — вор. Далее и более того, свобода — насилие: «Насилье наглое и наглое бессилье. / Такое бешенство укушенных свободой. / Свободой бешеной кого не укусили, / Тем повезло…» Страница 194-я. И свобода — это ложь. «Одна война сменить другую, / Одна чума сменить другую / Спешат, меняя имена, — / Теперь войну зовут подарком / Свобод, которые придуркам / даёт напавшая страна». Страница 184-я. Пример, показывающий как раз, что свобода и честность (или справедливость) — понятия противоположные. Есть, конечно, момент какого-то воображаемого примирения: «В этом жестоком транспорте, где никто не уступит место / Ни старику, ни старухе, ни безногому инвалиду, / Ни беременной жизни, чья плоть вздыхает как тесто, — / На обиженных возят воду, и глупо копить обиду. …да живите сто лет и здравствуйте, / Но я — пешком, я — по воздуху, жить я люблю красиво!» Страница 123-я. Из трамвая выйдешь, из страны уедешь, но планету не остановишь для посадки-высадки её пассажиров — верно? Юнна Мориц пишет с полным пониманием своего свидетельства: «Мы обнищали и пишем стихи на коленке. / Ждут вымирания нашего — прямо торопят, / Чтобы никто не напомнил, / Как всё это было…» Страница 45-я. Хотя вот, пришло время напомнить, но зачем? Понятно ведь, что и теперь «…такой навяжут путь, такую благодать, / что ты уже ничем не будешь обладать, / с навязчивой улыбкой идиота / пытаясь переплыть навязчивость болота, / навязанную жижу дней, людей / с мозгами, полными навязчивых идей». Страница 188-я. Да, без пророчеств поэтов не бывает. И всё это будет называться эпохой честности, ибо: «Нет человечества другого, / Чем то, которое готово / переназвать свой личный ад». Страница 184-я. Кем вы, кстати, работали в аду свободы? Глаз не отводить. Отвечать честно.

Англофон звонит

Суббота, Декабрь 24th, 2011

Руандийские хуту, как указывает Элиот Уайнбергер в эссе «Водопады», которое можно найти в сборнике «Бумажные тигры», были франкофонами. Издательство Ивана Лимбаха. 2007-й год. Санкт-Петербург. Перевод М.Вульфсон и И.Кушнарёвой. Это заслуга первых захватчиков Руанды — бельгийцев. На французском языке вещали правительственные радиостанции и телевидение. Французы поддерживали хуту, помимо всего прочего, за их антикоммунизм. Они вооружали хуту. Они устраивали грандиозные совместные с хуту военные манёвры. Бежавшие из страны тутси нашли поддержку у американцев, которые их вооружали, снабжали и обучали. Наверное, тоже в оплату за антикоммунизм. Вожди и интеллигенция тутси стали англофонами. Картина вряд ли была столь определённой, но, тем не менее, можно сказать, что это был первый и последний пока в истории геноцид населения, говорившего на английском языке. Более того, на символическом уровне это было истребление англосаксов, а не только хамитов, к которым согласно английской колониальной мифологии тутси принадлежали. И сделали это — на том же символическом уровне, конечно, — французы. Французы-хуту истребили англосаксов-тутси. Умирали при этом реальные тутси, не важно. Когда-нибудь из этого факта будут сделаны юридические выводы. Но вряд ли будущим поколениям телезрителей будет приятно видеть престарелых французских политиков, которых в инвалидных колясках доставят в Кигали, чтобы, покуда они разыгрывают Альцгеймера, судить их как каких-нибудь рядовых охранников концлагерей. Важно другое. Самоистребление народа предшествует взлёту его благосостояния, включая даже нематериальные составляющие, такие как свобода, демократия или законопослушание. Массовое изгнание крестьян из страны предшествовало экономическому подъёму Англии. За истреблением индейцев последовал экономический взлёт Америки. Холокост, дополненный военными потерями, предшествовал немецкому экономическому чуду. Советский Союз обязан экономическими успехами гражданской войне и репрессиям. Между прочим, Руанда сегодня одна из быстро развивающихся стран Африки. Благосостояние и экономический подъём — это улики. Не знаю, что там происходит в Кампучии — это случай сложный, потому что там не только было изведено население, но и, благодаря массированным бомбардировкам американской авиации, были уничтожены посевные площади и поголовье скота. Сокращение населения через сокращение рождаемости не даёт эффекта равного массовому кровопусканию — возрастает число людей пожилого возраста, обременяющих экономику. Хуту, красные кхмеры и либеральные реформаторы предшествуют хорошей жизни. Россия после многомиллионных демографических потерь конца прошлого — начала этого века должна бы сделать решительный рывок по пути благосостояния во всех его видах, но соблазн дешёвой рабочей силы, которую предлагают ближайшие к ней трудовые рынки, скорее всего этот рывок погасит. Дайте нам сорок миллионов мигрантов и мы остановим рост производительности труда. О чём же в нашем контексте говорит геноцид англофонов в Руанде? О, не о том, о чём вы подумали. Это просто исторический казус, не более того.

Не Невтон

Суббота, Декабрь 24th, 2011

Дай-ка, подумал, узнаю, что сегодня читают русские люди. Ясное дело, что эссе Элиота Уайнбергера они не читают. И ещё яснее, сборники китайских рассказов они тоже не читают. Будь по другому — мир бы перевернулся. А он стоит на месте. Пошёл в книжный магазин и купил книги, которые русские издатели только что издали для русских читателей. Почему именно эти книги я выбрал? А потому, что вряд ли русские издатели будут предлагать своему читателю книги ему не нужные. И для себя, значит, тоже не интересные. В любом случае, теперь я знаю актуальное и даже потенциальное чтение русского читателя — оно посвящено его духовным, экономическим и жизнестроительным, то есть подающим пример жизни, метрополиям — Парижу и Лондону. Хотя ни названия, ни авторы по первому впечатлению как будто не должны о них говорить. Купил роман Марио Варгаса Льосы «Сон кельта». Приговорённый к казни участник ирландского восстания, может быть, один из его руководителей, бывший британский колониальный чиновник, размышляет о своей жизни, заканчивающейся тюрьмой и виселицей. По-видимому, он подорвал свою лояльность к Британской империи в Конго и Амазонии, во времена каучуковой лихорадки — вот корень событий. Герой романа лояльность теряет, а читатель, через посредство литературы, приобретает — ведь эта прекрасная книга происходит оттуда… из Нового Иерусалима. Не сомневаюсь, что роман глубже этой схемы, полученной при быстром перелистывании страниц. Издательство Иностранка и Азбука-Аттикус. Перевод А.Богдановского. Москва. 2012 год издания — книги, то есть, ещё нет. Я вообразил себе новый роман Марио Вараса Льосы! 514 рублей. Её экономику я тоже себе вообразил. Купил роман Ханса Плешински «Портрет невидимого». Издательство «Ад Маргинем пресс». Перевод Татьяны Баскаковой. 2011-й год. Автор мне не знаком. Духовное движение немецкого юноши сквозь европейскую, — парижскую, прежде всего, — богемную среду. И плач об утерянном друге, как сказано в аннотации. Много сносок. При этом переплёт книги очень, очень вкусно пахнет. Не могли бы издатели взять себе за правило прикладывать к книгам тюбик с типографским клеем? 301 рубль. Купил роман Мишеля Уэльбека «Карта и территория». Означающее и означаемое, то есть. Несмотря на философские экивоки, это ничем не прикрытый, грубый, откровенный пиарищийся Париж, в меру приправленный английскими именами и брендами. Источник духовного тяготения для русского читателя здесь тот же самый, что и в двух предыдущих романах. И наконец, купил роман Виктора Пелевина «snuff». Романа ещё не читал, но скажу: в его основе всё то же самое — мы и метрополии. Название романа составлено из английских терминов — не случайно. Они — метрополии — парят на гигантском шаре над землёй, под ними орки — ползают по земле. Издательство эксмо. Москва. 2012-й опять год. Переводчик почему-то не указан. 444 рубля. А теперь читать. Сколько ж это дней уйдёт… Ну почему, почему я такой медлительный! Почему я не быстрый разумом Невтон!

Свободы нет, сказал Элиот Уайнбергер

Четверг, Декабрь 22nd, 2011

Элиот Уайнбергер не так жесток, как может показаться, жесток его метод — метод ассоциативных списков, — каждый пункт которых взят только в двух его связях из возможного бесконечного множества — с предыдущим номером списка и с последующим. Начало цепочки, конечно, произвольно — о печенье мадлен Элиот Уайнбергер, разумеется, вспоминает, но в каждом пункте, если читательская мысль отлетает на сторону, автор возвращает её обратно и заставляет следовать за собой дальше. Держит её на привязи. У читателя возникает ассоциативное голодание, — сходное, по-видимому, с голоданием сенсорным, — порождающее галлюцинации, но невизуальные, — назовём их впечатлением. Или мечтаниями. А лучше — волшебством. Читателю кажется, что он прикасается к чему-то необыкновенному, прекрасному, он испытывает чувство воодушевления, его охватывает желание умственного труда, свободы и любви к людям, хотя читает он при этом текст о европейском расизме или о красных кхмерах. «…любое суждение о Джеймсе Лафлине следует начинать со Списка», — так Элиот Уайнбергер начинает эссе «Джеймс Лафлин». Страница 263-я. В книге «Бумажные тигры». Издательство Ивана Лимбаха. 2007-й год. Санкт-Петербург. Перевод А.Драгомощенко. От списка захватывает дух, хотя указанное эссе наиболее далеко от метода. Образцовое сочинение в отношении метода — «Грёза Индии», ведущая читателя от «…ибо Индии дал имя Ной, и царь её именуется Царь знаний» до «…в Индии птицы и звери совершенно отличны от наших, за исключением одной — перепёлки». Страница 30-я и страница 40-я. Перевод М. Хазина. Формально — это череда цитат, взятых из европейской литературы доколумбовой эпохи. Метод явлен, но читатель ничего с ним поделать не может — никак не может уйти по собственным мыслительным тропинкам. Ещё пример: от охоты на тигров при помощи обезьяны и книги в начале и до улыбки женщины в конце — и невозможно сделать даже шага в сторону — это эссе «Бумажные тигры». Иногда Элиот Уайнбергер как будто даёт читателю свободу, в одном из пунктов отправляет его по дополнительному маршруту, но этот маршрут через несколько шагов возвращает читателя обратно к основной цепочке ассоциаций. Или, вообще, к её началу. Свобода, даруемая читателю, имеет оттенок назидания в том смысле, что свободы нет. Хуту, бросали тела ненавистных им тутси, в реку Кагера, — так заканчивается эссе «Водопады». Кагера впадает в озеро Виктория. Из озера Виктория вытекает река Виктория-Нил, которая, пройдя через несколько озёр и водопадов, обретает имя Альберт-Нил, а в Судане — Горный Нил, а потом — Белый Нил. В Хартуме Белый Нил встречается с водами Голубого Нила, «…текущего с плоскогорий Эфиопии. Хуту, таким образом, полагали, что они шлют детей Хама домой». Страница 242-я. Перевод М.Вольфсон и И.Кушнарёвой. Здесь Элиот Уайнбергер оставляет читателя одного. Свобода. Но читатель должен вообразить, что тела тутси, тысячу шестьсот миль плывшие по течению рек, теперь должны плыть против течения — подниматься по Голубому Нилу на эфиопские плоскогорья. Представить это невозможно. Поэтому читатель отправляется вниз по реке и оказывается, в конце концов, в Средиземном море у побережья Палестины, где в древности «…местные люди изготавливали из морских раковин пурпурный краситель». Страница 196-я. То есть, оказывается в начале эссе «Водопады». Читателю урок.

В отказ

Среда, Декабрь 21st, 2011

Засилье расистов среди выдающихся европейцев — вот, что больше всего удивляет человека, воспитанного на том, что расистом был единственный из них. Великий нацистский козёл отпущения. Я говорю сейчас о расизме яфетическом, арийском, индо-европейском. Но кажется, что с каждым днём расистов среди гениев прежнего времени становится всё больше и больше, как будто расистская часть спектра излучаемого ими света становится год от года ярче. Как будто эти гении поворачиваются вокруг своей оси и открывают те стороны своего существа, которые не были наблюдателю видны раньше. Как будто разрешено — и повернулись. Элиот Уайнбергер в эссе «Водопады» вспоминает имена очень многих, и среди прочих Мирчу Элиаде, Жоржа Дюмезиля, К.Г.Юнга, Джузеппе Туччи, Ойгена Херригеля и даже Д.Т.Судзуки. Дзен-буддисты, оказывается, были со всем миром заодно. Всё — люди, которые сыграли не последнюю роль в пред-фашизме, а потом в самом настоящем нацизме. А ведь были ещё те, которые не упражнялись в расизме серьёзно, а просто пользовались им каждый день, как зубной щёткой — бытовали расизм, — только изредка в нём признаваясь или в нужный момент поддакивая. И государства были расистские, а не только отдельные государственные деятели, — и далеко не одна Германия и не одни немцы. И наука. И народы. И все виды искусства. Всё было прямо расистским по духу. Или создавалось расистами. И, скорее всего, таковым остаётся. Элиот Уайнбергер перечисляет в полустраничном абзаце самые заметные современные арийские организации на своей родине — с арийцами и сегодня всё в порядке. Нельзя сказать, что люди эти и воззрения их — открытие. Но в какой-то момент, когда выясняется, например, что и какой-нибудь Шандор Ференци… то вдруг начинаешь видеть европейскую культуру так, как, наверное, и должно её видеть — как культуру, в основе которой лежит мысль о биологическом превосходстве яфетитов, — за плавающим исключением славян или кельтов, — над всеми остальными людьми. Как расистскую культуру в целом. Трагедия читателя, который не соглашается с этим положением вещей, заключается в том, что податься ему некуда, несмотря белый цвет его кожи, потому что арийцам противостоит точно такая же расистская культура иудео-христиан, которая ещё недавно господствовала безраздельно, и, например, лишь двести лет назад позволила народам открыть прелесть их исконных сказок. Русские по крупицам собирали то, что сохранилось после тысячи лет христианства. Читатель мог бы укрыться в коммунистическом интернационализме, если бы он существовал. Я не говорю, что интернационализм не такая же мифология, как и все эти расизмы, но отдохновение душе он давал. По-хорошему — по-прокурорски, то есть, — надо бы и арийский расизм, и иудео-христианский, запретить. Вред от них огромный. Элиот Уайнбергер показывает, например, как расистам удавалось разложить на потеху Европе народы и не помышлявшие о разделении — чёрные начинали преследовать чёрных на основании едва заметного оттенка кожи, индийцы — индийцев. Русских тоже постоянно хотят разломать на настоящих и на тех, которые с примесью неправильной крови. Для запрета, правда, придётся отказаться от европейской культуры в целом — иначе не получится. На первый взгляд это кажется невозможным, но однажды мы уже отказались от славянских богов в пользу библейских святых. Однажды мы отказались от библейских святых в пользу коммунизма. И наконец, мы отказались от коммунизма! А отказаться от Европы — это дело нескольких судебных заседаний.