Archive for Октябрь, 2011

Благосостояние и смерть

Пятница, Октябрь 21st, 2011

Скрещение гор и дороги. Горы — это основа, база, матёра. Они, по-видимому, дух. Дорога — нечто поверхностное, наносное, насыпное, но столь же существенное как и горы. Могущее даже на горы влиять. Не идёт из головы рассказ Чэнь Инсуна «Почему кричит сойка?», опубликованный в сборнике «Современная китайская проза. Багровое облако: Антология составлена Союзом китайских писателей». Перевод Ю.Г. Лемешко. Аст — Астрель. Москва — Спб. 2007-й год. Когда юный Бо Вэй, главный герой рассказа, попадает на строительство дороги, его направляют в бригаду взрывников. Тот факт, что крестьянского паренька сходу делают взрывником, поразителен, но это факт рассказа. Погибнуть на этой стройке было нетрудно, а в этой бригаде особенно — смерть была легче завтрака. Но построенная дорога уносит человеческих жизней ещё больше. Бо Вэй, живущий теперь возле этой дороги, недоумевает: машины летят по блестящему льду на четвёртой-пятой передаче! Куда торопятся люди? Или: «…отчего нынешние водители становятся всё бесстрашнее, откуда берётся их отвага?» Страница 46-я. Недоумение его становится особенно понятно, если знать, что дорога идёт по краю глубочайших пропастей. Одно неверное движение — и машины летят вниз с четырёхсот метровой высоты. Аварии происходят так часто, что Бо Вэй невольно начал довольно хорошо разбираться «…в звуках падающих машин». Страница 49-я. Дорога — фабрика смерти. Но её жертвой становятся не только люди. Вокруг неё полностью истребляются леса. Бо Вэй видит, что даже горы стали ниже, — из-за того, что вырублены, стремившиеся в небо вековые сосны. Полностью выбраны лекарственные травы. Беспощадно уничтожаются дикие животные. Комиссар одного армейского полка, занимавшегося вырубкой леса, «…по возвращении домой, вывез не только кипарисовую мебель, но и два с половиной килограмма кабаргового мускуса. Один самец кабарги даёт лишь пятьдесят граммов мускуса …короче говоря, он пристрелил около ста самцов». Страница 42-я. Дорога — это фабрика смерти. Но Бо Вэю нельзя отказать в объективности. Он видит, как дорога меняет многое в лучшую сторону. Нет, так нельзя сказать — в лучшую: просто что-то меняется ещё, помимо интенсификации смерти. Явно улучшается благосостояние людей, оставшихся в живых. На дороге вместо повозок, запряжённых волами, появились автомобили вплоть до высшей формы их развития — «лад» и «мерседесов». Во времена «до дороги» у Бо Вэя был один баран, а теперь у него их тридцать, и нет никакой проблемы с пастбищами. До больницы можно добраться за несколько минут. Всё движется. Каждый день что-нибудь происходит новое. Но Бо Вэя это не сильно задевает, потому что он живёт в соответствии с какими-то древними установлениями. Может быть, поэтому он добровольно спасает людей, попавших в аварии. У него есть опора. Да, когда его спрашивают, видел ли он в горах каких-нибудь духов, он говорит, что нет. Но он их видит.

Пытаюсь читать рассказы китайских писателей

Четверг, Октябрь 20th, 2011

Китайские товарищи строят в горах дорогу. От каждой коммуны на строительство направляются два человека. Среди них двадцатилетний крестьянин Бо Вэй — главный герой рассказа Чэнь Инсуна «Почему кричит сойка?» из книги «Современная китайская проза. Багровое облако: Антология составлена Союзом китайских писателей». Перевод Ю.Г. Лемешко. Аст. Астрель. Москва. Спб. 2007-й год. На строительстве он теряет руки, и потом всю жизнь живёт у этой самой дороги, которая добралась до его деревни, на свой страх и риск спасая людей, попавших в аварии. На свой страх и риск — это слабо сказано. Бо Вэй предельный альтруист. Когда на строительстве дороги погиб его односельчанин, он несёт его тело на родину на руках три дня по горам и лесам. Когда шофёр разбившегося автомобиля просит его отдать ему штаны, потому что он где-то штаны потерял, то он отдаёт свои — ведь у него под ними есть кальсоны. Когда на место аварии приезжает следственная группа, он приглашает её к себе домой, кормит, обогревает и спаивает ей водку, припасённую для Нового года. Он остаётся сторожить разбившиеся машины, не требуя за это деньги. Когда погибших нельзя извлечь из-под обломком машин и камней, он проводит с ними какие-то, возможно, только одному ему понятные, обряды. Иногда его охватывает отчаяние, но ненадолго. Встречается ему чёрная неблагодарность: агенты страховой компании подозревают его в сговоре с одним, чудом спасшимся шофёром; водитель, которому он одолжил штаны, отказывается впустить его в кабину грузовика. Но, в общем, благодарных людей больше. Они бывают у него в гостях. Один из них даже построил для Бо Вэя магазинчик у дороги. Историю Бо Вэя как будто нетрудно воспринять, имея за глазами опыт чтения лишь русской литературы. Однако многое в рассказе смущает. Герои ведут невероятные разговоры. Например: авария. Машина упала в пропасть. Трое пострадавших — двое тяжело раненых, один человек погиб. «…из двух раненых один — шофёр, второй — начальник управления. …[шофёр] показал на лесной орех, высоко на дереве висел человек: — Это наш начальник управления. …человек, висящий на дереве [закричал]: — О чём вы там разговаривает, посмотрите, что с моей тёткой? …ваша тётя уже не дышит. Мне сначала её отнести или вытащить вашего водителя? …шофёр сказал: — Сначала начальника управления. [начальник управления, висящий на лесном орехе:]…тащить? Сделайте мне стакан чаю, я пить хочу, просто сил нет, и кровью весь истекаю. …Бо Вэй вытянул шею: — Вы не позволите сначала помочь остановить кровотечение у Сяо Ма?» Страницы 71-я и 72-я. Или совершают невероятные поступки: Бо Вэй несёт своего мёртвого товарища на родину. На себе — уже невероятно. Но как несёт! Как хочет, так и несёт: «…горизонтально, на голове, на плечах, под мышкой, — как угодно». В аннотации сказано, что китайская литература «развивается в унисон с тенденциями, присущими всей мировой литературе». Ну, не знаю.

Срочное требование

Среда, Октябрь 19th, 2011

Роман Сабахаттина Али «Мадонна в меховом манто» поставил точку в цепочке смыслов, которая, как мне кажется, началась в августе с чтения романа Роберто Боланьо «Третий рейх», а, может быть, и раньше, а закончилась позавчера — романом Сабахаттина Али. В чём состояли эти смыслы я точно не понимаю, но у них, во всяком случае, было одно внешнее выражение — действие в них так или иначе связано с временем моего чтения — август, сентябрь, октябрь. История любви, рассказанная Сабахаттином Али, достигает кульминации на Новый год. Один роман притягивал к себе другой, как будто ничем особенным с ним не связанный, втекал в него и приводил к третьему роману, а почему — не очень ясно. Вчера, привыкший к тому, что чтение само идёт мне в руки, раскрывал наугад книги, в полной уверенности, что без труда найду, что мне угодно, но вдруг видел, что всё не то — цепочка смыслов закончилась. Закончилась золотая жила. Придётся теперь тыкаться, как слепому кутёнку, в поисках мамки — дайте смыслов! дайте смыслов! Может быть опять к Роберто Боланьо обратиться, раз он детонатор? Не войти, однако, в одну книгу дважды. Купил роман Франсуа Каванны «Русачки». Вторая мировая война. Объединённая Европа. Французские рабочие и русские работницы вместе работают на каком-то немецком предприятии. Вредят. Любят. Много ненормативной лексики — видно даже при поверхностном осмотре. Издательство Аст и Фолио. Москва. Перевод Ю.Суворова. 2004-й год. 40 рублей. Интересный роман, но в утраченную цепочку смыслов не попадает. Купил роман Джона Фаулза «Дэниел Мартин». Единственный роман Джона Фаулза из переведённых на русский язык, который я не читал. Поэтому и купил. Но прежнего счастья он мне, конечно, не вернёт, не прдолжит, если только составит счастье будущее. Издательство Аст. 2004-й год. Москва. Перевод И.М.Бессмертной. 110 рублей. Купил роман Нормана Мейлера «Крутые парни не танцуют». И не только из-за названия. Я читал у Нормана Мейлера один роман, он мне понравился и логично было бы купить второй — я и купил. Издательство Аст. Москва. Перевод В.О.Бабкова. 40 рублей. Купил роман Джулиана Барнса «Как всё было». Издательство Аст. Москва. Перевод И.М.Бернштейн. Москва. 2003-й год. 40 рублей. И ещё один его роман «История мира в 10 1/2 главах». Издательства Аст и Люкс. 2005-й год. Перевод В.Бабкова. 70 рублей. Купил и теперь думаю, а я, вообще-то, читал Джулиана Барнса или нет? И прихожу к мысли, что не читал, хотя у меня такое чувство, что читал. То есть, понимаю, в отношении меня торговые манипуляции достигли высшей точки: производители так упорно проталкивают товар, что в какой-то момент чувствуешь себя его обладателем, не обретя его. Бываешь сыт рекламой, а не продуктом. Интересно, например, чтение книг Джулиана Барнса принесёт большее удовольствие, чем то, которое я уже получил от знания его имени? Не важно. Всё это припасы на зиму. А мне нужно что-то другое, что-нибудь необыкновенное. И немедленно.

История любви и свободы

Понедельник, Октябрь 17th, 2011

В эти дни мне посчастливилось прочитать роман Сабахаттина Али «Мадонна в меховом манто». Москва. Издательство «Ад маргинем пресс». 2010-й год. Перевод Аполлинарии Аврутиной и Алексея Пылева. История любви турецкого юноши, отправившегося в Германию двадцатых годов прошлого века учиться искусству мыловарения, и немецкой художницы еврейского происхождения. Еврейская тема, в основном, имеет значение в связи с датой написания романа — 1940-1941 годы, — хотя и в романе один из рассказчиков замечает в ответ на исповедь своей возлюбленной: — У нас такого нет. В Турции такого нет. Но германский опыт его тоже ни о чём таком не говорит. Немцы этого времени необыкновенно привлекательные, добродушные, открытые люди. Даже развившаяся тогда между ними социальная неприязнь не делала их менее симпатичными. В романе два рассказчика — рассказчик-автор и рассказчик-автор дневника. Дневник — это название условное. На самом деле это один связный рассказ, написанный в течение одного или двух дней под воздействием эмоциональной травмы. Первый рассказчик исповедует оптимистическую философию «каждому, даже самому неприметному человеку есть что поведать миру», и в подтверждение ей находит дневник, в котором второй рассказывает о том, что в его жизни было несколько недель счастья. Они время спустя обернулись мукой, а ещё время спустя — мукой более горшей. Человек до двадцати пяти лет своей жизни ни разу не посмевший взглянуть в лицо женщине, даже в лицо собственной матери, — зато он был необыкновенно внимателен к психологии, если так можно сказать, женской ноги, даже ступни, — на одной из выставок дегенеративного искусства влюбляется в женский портрет. Портрет оказывается автопортретом. У рассказчика появляется надежда — и да, она сбывается. Несколько недель любви в Берлине. Двое одиноких людей, — а только одиноким нужна любовь, — движутся навстречу друг другу, из преград встречая только самих себя, своё незнание жизни, свои предрассудки, свою неопытность, свои страхи. Свободные люди. Здесь почти нет общества — однажды вскользь упоминаются визы, полиция, вид на жительство. Влюблённые видят общество, не любят его, но ни в чём его не винят. В силу этого, наверное, Германия, описанная в романе Сабахаттина Али, предстаёт территорией более современной, чем, например, Нью-Йорк в романе Э.Л. Доктороу «Град Божий», где влюблённым приходится выдираться из путаницы древних религиозных запретов, чтобы быть друг с другом. Момо Капор в «Хронике потерянного города» вспоминает настоящих турок с их по-декадентски утончёнными лицами. Наш турок был, кажется, таким. И не мудрено, ведь он происходил из страны, где паранджу запретили на двадцать три года раньше, чем в Европе — в Боснии. Роман полон изящных реверансов в сторону русской и немецкой литературы. Диалоги здесь кратки и точны, монологи сбивчивы и, в отношении эмоциональной правды, точны необыкновенно, а избитые истины, которыми полнится косвенная речь, придают ей обаяние подлинности — ведь это не рассказ профессионального писателя. Вынужденное расставание, прерванная переписка и страшное открытие, вызвавшее к жизни эту историю. Читателя ни на минуту не покидает мысль, что это настоящая история, случившаяся с самим Сабахаттином Али, человеком, который в 1948-м году, спасаясь от очередной тюрьмы, погиб при переходе турецко-болгарской границы. Видимо, он всегда выбирал свободу.

Пророчество Момо Капора

Воскресенье, Октябрь 16th, 2011

В книгу Момо Капора «Хроника потерянного города. Сараевская трилогия» встроено большое количество успокаивающих и обезболивающих сюжетов, которые служат утешению читателя и его примирению с действительностью. За одним из таких сюжетов Момо Капор отправляется даже в Нью-Йорк середины семидесятых годов прошлого века. У этого сюжета есть особая важность, она подчёркивается его возрастом, — между ним и временем написания романа прошло двадцать лет: стоило бы обременять роман каким-то заморским старинным событием, когда их родных и современных навалом? Осенью 1976-го года Момо Капор в Нью-Йорке брал интервью у писателя Бернарда Маламуда. «…Маламуд всю жизнь писал о Нью-Йорке. Я спросил где его настоящий дом? — Мой дом в книгах, — ответил он». Страница 333-я. Момо Капор. Хроника потерянного города. Сараевская трилогия. Спб. Перевод В.Н. Соколова. Скифия. 2008-й год. Ответ Бернарда Маламуда — это несомненно утешение для всякого человека, потерявшего родину. Моя родина в слесарном инструменте. А моя родина в швейной машинке. Где работа, там и родина. «Моё Сараево в этой обложке», — откликается Момо Капор на странице 335-й. Обложка устрашающая, но за содержание книг Бернарда Маламуда в этом отношении тоже нельзя поручиться. После интервью писатели вышли прогуляться. «…как раз в этот момент разрушали многоэтажное здание из прокопчённого кирпича. В Европе оно бы просуществовало ещё сотню лет. Мы остановились и в толпе любопытных долго смотрели, как огромный колышущийся стальной шар на высокой стреле влетает в чрево дома, примерно на высоте второго этажа. Дом сопротивлялся из последних сил, выдержав уже три-четыре удара, пока зеваки болели (не за дом, а за шар), после чего обрушился …Бернард Маламуд равнодушно смотрел, как рушится здание. Для людей, всю жизнь проведших в городах, на которые никогда не падали бомбы, эта картина в самом деле просто разборкой небольшого строения, на месте которого поднимется куда более полезный и высокий небоскрёб, и ничего более. Американцы вообще куда легче европейцев расстаются со своими гнёздами». Страница 333-я и 334-я. Но у Момо Капора воспоминание о разрушенном здании вызывает целую череду видений. Здания времён его детства рушились под бомбами и совсем иначе, чем здания в Нью-Йорке. «…они просто раскалывались надвое, образуя разрез, который, словно соты, демонстрировал убранство разных квартир…» Страница 334-я. Руины в Сараево времён последней войны тоже имели свои особенности, «…потому что они возникли не от авиационных бомб, а от артиллерийских снарядов. Кроме того, нынешние здания построены из армированного бетона — под разрывами снарядов конструкции только кривятся и сгибаются …[оставляя] торчать призрачные скелеты, насквозь продуваемые ветрами». Страница 334-я. Для читателя при этом Момо Капор находится в Нью-Йорке. Мысль его — в Сараево. В этот момент он произносит: «И пусть им воздастся за то, что стало с этим городом!» Страница 335-я. Вот так утешил.

Святой эпохи перенаселённости

Суббота, Октябрь 15th, 2011

Раиф-эфенди населил свой дом многочисленными родственниками: «Проблема с жильём в Анкаре известна всем. Разъехаться нет никакой возможности…» Страница 32-я. Сабахаттин Али. Мадонна в меховом манто. Ад маргинем пресс. 2010-й год. Москва. Перевод с турецкого Аполлинарии Аврутиной и Алексея Пылева. Вторая половина тридцатых годов прошлого века. Столица Турции очевидно перенаселена. Раньше, в двадцатые годы ещё, Раиф-эфенди по настоянию отца ездил в Берлин и жил там в семейном пансионе. Комнаты в нём никогда не пустовали: стоило только одному жильцы выехать, как на его место немедленно поселялся другой. В Берлине с жильём тоже было непросто. Момо Капор рассказывает, как уже в сороковые годы стали прибывать в Сараево новые люди, как разрастались пригороды, как они застраивались многоэтажными домами. Момо Капор не упускает возможности отпустить несколько шпилек в адрес новосёлов. На них он сваливает вину за неурядицы, постигшие город. Жить было тесно во всей Европе. Речь идёт о тесноте, которую переживал средний класс — чиновники и торговцы. И везде эта теснота вызывала взаимные трения, недовольство, подозрения. Раиф-эфенди в своём собственном доме стал жертвой родственников, которые и жили на его счёт, и третировали его. Квартирный вопрос решительно испортил жителей Анкары. Но эта турецкая война под крышами не стала причиной серьёзных катаклизмов. Не то было в Берлине… «…у каждого из спорщиков был свой план по спасению Германии. На деле же все планы были связаны не с благами для Германии, а с личными выгодами каждого из них. Пожилая женщина, потерявшая состояние из-за инфляции, гневалась на военных, военные винили во всём бастовавших рабочих и не желавших продолжать войну солдат, камерунский делец винил во всём императора, ни с того ни с сего развязавшего войну. Даже горничная …размахивала в воздухе сжатым кулаком». Страница 78-я. Сабахаттин Али. Мадонна в меховом манто. Так немцы могли бы порешить друг друга по социальным основаниям, если бы не нашли время спустя этническую точку приложения всех видов своей ненависти. Момо Капор рассказывает о мире, в котором этнические различия уже стали, или всегда были, более важными, чем социальные. С этим, по-видимому, связано его неприятие Освободителей, которые упирали на богатых и бедных, а не народы. Описывая Вавилон сараевского извода, он пишет: «…существуя вроде бы вместе и на первый взгляд дружно, каждый в отдельности чувствовал себя отрезанным от прочих. Мусульмане так и не сумели расстаться с зелёной мечтой об Османской империи… сербы не забывали, кто уничтожил прежнее царство …хорваты продолжали жалеть о том, что проникновение католицизма в глубину Европы остановил Предимарет …Сефарды никогда не забывали свою испанскую родину …армянам сердце не позволяло забыть погромы…» Страница 301-я и 302-я. Момо Капор. Хроника потерянного города. Сараевская трилогия. Скифия. Спб. Перевод В.Н. Соколова. 2008-й год. Потом все эти мечты вышли на поверхность, и многим пришлось освободить занимаемую жилплощадь. Преимущество турецкого варианта решения жилищного вопроса состояло в том, что Раиф-эфенди уступил своё место новым поколениям без сопротивления.

Образ приболевшего лингвиста в мировой литературе ХХ века

Пятница, Октябрь 14th, 2011

На примере героев романов Момо Капора «Хроника потерянного города. Сараевская трилогия» и Сабахаттина Али «Мадонна в меховом манто». Момо Капор писатель сербский, Сабахаттин Али — турецкий. В первой части трилогии герой Момо Капора вспоминает свои детство и юность в Сараево. Среди его знакомых и духовных учителей был некто Петар Иванич, спокойный, воспитанный человек, работавший в местной газете переводчиком. Говорил он на нескольких языках, в том числе на русском. В его обязанности входило отбирать из иностранный прессы всякие забавные истории и переводить их для раздела «Разное». Человек он был внешне безобидный, но стоило только кому-нибудь из желавших его потиранить «…перешагнуть невидимую черту, как откуда-то, как шептались, с высочайшего кресла, раздавался звонок, и все испуганно замирали, а он и далее безропотно переводил и перепечатывал известия о том, как в универсальный магазин Сиднея забежал кенгуру…» Страница 67-я. Момо Капор. Хроника потерянного города. Сараевская трилогия. Скифия. 2008. Спб. Перевод В.Н.Соколова. Звонки свыше обеспечили Петару Иваничу репутацию среди сараевских обывателей, но и без них он никуда бы от неё не делся: всегда подчёркнуто опрятно одетый, в безупречно выглаженных брюках, он во времена ранней коммунистической диктатуры мог пройти по улице с иностранными газетами в руке, на вопрос какого-нибудь всесильного министра «Ты откуда здесь, Ле Бо?» отвечал грубо, но выпить с ним не отказывался. В общем это был таинственный человек. Он дал рассказчику несколько ценных журналистских советов, научил пользоваться печатной машинкой и помог опубликовать первую заметку в газете. Однажды Петар Иванич заболел. Рассказчик нашёл его простуженным, в бедной квартире под крышей, нашёл для него еду и лекарства, калорифер и так далее — вылечил учителя. Благодарный учитель рассказал ему о своей жизни, полной приключений. В общем, обыватели были правы — он был агентом Коминтерна, диверсантом и ликвидатором, который в силу несчастных обстоятельств оказался составителем кроссвордов в Сараево. Годы — пятидесятые. История Петара Иванича неожиданно перекликается с судьбой Раифа-эфенди, персонажа романа Сабахаттина Али. Турция. Анкара. Тридцатые, а затем двадцатые годы прошлого века. Рассказчик, молодой человек, устраивается на работу в крупную компанию. Его рабочее место оказывается напротив стола Раифа-эфенди, переводчика с немецкого, человека, как выясняется вскоре, не столько безобидного, сколько бессловесного, прямо созданного для офисного мобинга. Они испытывают как будто симпатию друг к другу, но она выражается в разговорах на темы погоды. Раиф-эфенди тоже тяжело простывает и на смертном одре передаёт рассказчику, после уговоров и препирательств, свой дневник: «…прошу вас, оставьте мне эту тетрадь на одну ночь, только на одну! Мы с вами так долго дружим, а вы никогда о себе ничего не рассказывали…» Страница 63-я. Сабахаттин Али. Мадонна в меховом манто». Ад маргинем пресс. 2010. Перевод с турецкого Аполлинарии Аврутиной и Алексея Пылева. Москва. Что там в дневнике пока не ясно, — я добрался только до страницы 75-й романа, — но автор дневника уже отправился в Берлин. Так переводчик Раиф-эфенди обрёл читателя. Как полиглот Петар Иванич обрёл слушателя. Спасибо простуде.

Моджахеды и менеджеры

Четверг, Октябрь 13th, 2011

Заключительный аккорд: — а с кем это мы воевали? Момо Капор производит послевоенную ревизию врагов, но не находит их. Как ему казалось во всё время войны, сербы воевали с махалой — мусульманской общиной города Сараево. «…но что такое, в сущности, махала — всего лишь турецкое слово, означающее переулок, улицу, городской квартал… И кто суть жители сараевской махалы… обычные нищие люди на незначительной службе. Те, кто столетиями едва сводил концы с концами; обитатели хибар, гроздями висящих над городом… Посещая время от времени эти хижины, я ощущал в них дыхание тихого покоя…» Момо Капор. Хроника потерянного города. Сараевская трилогия. Спб. 2008. Издательство «Скифия». Перевод В.Н. Соколова. Страница 327-я. Махала — это уставшие на работе отцы семейств, их прекрасные дочери, ребятишки, катящиеся на санках по заснеженным переулкам — это мы с ними воевали? Нет, похоже, не с ними. «…но кто тогда виноват, что нас изгнали из собственного города? Потомки махалы, полусвет — ни крестьяне, ни горожане, или разбогатевшие в одночасье здоровенные громилы и грабители..?» Страница 328-я. А как этого потомка отличить на улице от других прохожих? Он ни то и ни это. Может быть, махала, вообще, не при чём. Наверное, её именем воспользовались совсем другие люди. Момо Капор перечисляет их: «…моджахеды, слетевшиеся со всех концов мусульманского мира …ветераны исламской революции в Иране …боевики из Алжира и Турции …даже курды …усташи … наёмники из Великобритании, Германии и Франции, которых с неба оберегала …авиация Северо-Атлантического союза». Страница 336-я. То есть, это люди совершенно неопределённые в том смысле, что они могут так именоваться, как именуются, а могут не именоваться, — сегодня наёмник, а завтра отец семейства, — в отличие от сербов, которые всегда сербы. Да, конечно, есть курды: и война была сербско-курдская война. Зыбкое месиво не может называться врагом. Но, может быть, под ним есть что-то более твёрдое, более определённое… Момо Капор, как ему кажется, находит ответ: «…самые могущественные люди, которым подчиняется самая мощная сила в мире, вновь созидающие Вавилонскую башню — те, кто оккупировал своими белыми бронетранспортёрами и танками… те, кто на наших костях хочет воздвигнуть новый вавилонский супермаркет и с этой целью натравливает старую добрую махалу на позавчерашних соседей». Страница 328-я и 329-я. Махала, таким образом, окончательно выводится из списка врагов. Но кто эти самые могущественные люди? Кого можно было бы в глаза называть самыми могущественными людьми, строителями Вавилонской башни? Таких людей нет, есть корпорации. Есть менеджеры, но они только выполняют приказ. Называть их врагами бессмысленно — промышленный пылесос скорее согласится быть нашим врагом, чем менеджер. Момо Капор по-настоящему растерян: он не может дать точный совет тому, кто решил ненавидеть после войны. Кому-то повезло, он знает своего врага в лицо, но сколько таких счастливцев? И они в советах писателя не нуждаются. Красиво сделали сербов. Даже ненависти им не оставили.

Такой европейский обычай

Среда, Октябрь 12th, 2011

Доктороу Э.Л. в романе «Град Божий» вспоминает, как во время Второй мировой войны, когда русские оставили Вильнюс, а немцы ещё не пришли толком, местные жители устроили еврейский погром. Немцы, не терпевшие беспорядка, вскоре погром прекратили, а евреев вывели в гетто. О таком же поведении немцев рассказывает Ханна Арендт в книге «Банальность зла»: эсэсовцам не раз приходилось останавливать румын, увлекшихся преследованием своих еврейских сограждан. Поведение литовских погромщиков понятно, ведь они, очевидно, думали, что русские ушли навсегда. Они думали, что никогда не будут наказаны, как если бы их покинул Бог. Но ситуация на фронте переменилась, и немцы решили еврейское гетто эвакуировать. И вот что удивительно: когда жителей гетто вели через город на вокзал, местные жители выходили на улицы, чтобы оскорбить их напоследок. Их ненависть была сильнее их же чувства самосохранения, ведь Красная Армия была уже в пятидесяти километрах от города. Вильнюс — это северная часть центральной Европы. В южной части происходило то же самое: во временном зазоре между капитуляцией югославской армии и приходом немецких войск, в городе Сараево вспыхнули еврейские погромы. Об этом вспоминает Момо Капор в книге «Хроника потерянного города. Сараевская трилогия». Он был тогда ещё маленьким мальчиком, и ему запомнилась только самое яркое событие — как погромщики разоряли крышу синагоги. К концу войны евреев в городе не осталось, но желание погрома осталось. Незадолго до прихода Освободителей, через город провели попавших в плен сербских партизан. И опять же, почти как в Вильнюсе, городские обыватели не отказали себе в удовольствии выйти на улицы, чтобы плевать в пленных и расцарапывать им лица. А сразу же после ухода немцев, по городу пополз слух, что «сербов будут резать». Читателю может показаться, что это был ложный слух — кому надо резать сербов, если их Освободители на подходе, — но в Вильнюсе было то же самое. Момо Капор со своими родственниками несколько дней просидел дома в ожидании погромщиков. К счастью, всё закончилось хорошо: освободители, о которых Момо Капор не сказал ни одного доброго слова, подоспели и на полвека установили строгий режим, при котором никакие погромы были невозможны. Но пятьдесят лет спустя, во время исхода сербов из Сараево, Момо Капор видит знакомую центрально-европейскую картину: «…мусульманские дети, сбежавшиеся из окрестных поселений, бросают камни в колонну, плетущуюся по разбитой дороге. Трескаются стёкла у грузовиков и легковушек. На это спокойно посматривают международные полицейские, контролирующие движение переселенцев». Страница 355-я. Момо Капор. Хроника потерянного города. Сараевская хроника. Спб. Скифия. Перевод В.Н. Соколова. 2008. Ситуация, знакомая каждому читателю романов. Поведение мусульманских детей укладывается в европейскую традицию. Погром состоялся. «Немцы» пришли. «Освободители» ушли.

На пепелище

Вторник, Октябрь 11th, 2011

Враги сожгли мозг сербского писателя Момо Капора, автора книги «Хроника потерянного города. Сараевская трилогия». Точнее, это сделали евро-американская литература, живопись и джаз, которыми он безмерно увлекался с детства. Он родился в Сараево, но всю жизнь молился на Париж, а потом на Нью-Йорк. Он насквозь европеец: третья часть трилогии, которая есть большое эссе на тему войны, позволяет так о нём судить. Он этого не стыдится. Конфликт в Сараево вспыхнул между сербами и мусульманами. Победа досталась мусульманам в первую и, по-видимому, единственную очередь потому, что на их стороне оказались не только их братья по вере со всего мира, но и христиане, начиная от соседей хорватов, продолжая лучшими европейскими армиями и заканчивая американцами. В итоге сто пятьдесят тысяч сербов бежали из родного города. «Нас уничтожили авторучкой!», — говорит Момо Капор, имея в виду мирные соглашения. Напрасно он так умаляет свой народ: задолго до войны против него исподволь применялись печатные станки, киноплёнка, винил, масляные краски. Момо Капор сам — жертва этой работы. А телевидение уже прямо работало по нему как артиллерия работает по площадям. Он ожидал выпуска теленовостей, как будто это авианалёт: «…вчера ещё такие надменные и как бы непобедимые сербы в панике оставляют Сараево, чтобы избежать справедливого наказания за совершённые преступления!» Страница 355-я. Момо Капор. Хроника потерянного города. Спб. Перевод В.Н. Соколова. 2008-й год. Издательство «Скифия». Это французский первый канал рассказывает о сербских беженцах. В детстве Момо Капор попал под немецкие бомбы. Целый день он пролежал под обломками дома рядом со своей смертельно раненой матерью. Теперь он попал под французское телевидение. И так же, словно прижатый обрушившимися балками, не мог выбраться наружу: сидел и корчился перед экраном. А так же, наверное, перед книгой. Перед картиной. Перед магнитофонными колонками. Всю жизнь думаешь, что это каналы коммуникации, но когда приходит время ими воспользоваться, узнаёшь, что это ниточки, при помощи которых тобой управляют кукловоды. Тут становится понятной работа художника книги: куклы на обложке — марионетки на фоне катастрофы, которая, однако, есть изображение масляными красками на холсте, выполненное русским немцем на тему древней европейской истории. Где же сербское искусство? Момо Капор рассказывает только о двух картинах на сербские темы — одна из них выполнена чешским художником в стиле серальной эротики. Копии этих картин были широко распространены. Момо Капор с горечью рассказывает, как беженцам, рассчитывавшим в изгнании на них хорошо заработать, приходилось убеждаться, что это просто репродукции, которые стоили копейки. В поисках опоры Момо Капор обращается к православию. Целые сутки он провёл в сербском монастыре на Афоне. На прощание монахи снабдили его древним пророчеством: «Полумесяц опять угрожает кресту… Будет плач великий». Страница 363-я. Американские самолёты, итальянские спецназовцы, французское телевидение, хорватские ополченцы, немецкие бомбы — всё это Момо Капор видел своими глазами. Ничего не увидел. Голова забита Пикассо и Хемингуэем.