Archive for Август, 2011

Шум и ярость

Среда, Август 24th, 2011

Как безопасно говорить в условиях свободы? Запараллелить свою жизнь с жизнью литературных персонажей. Вскоре после 1989-го года в одном из пражских книжных шкафов Милан Кундера нашёл роман «Взрывные чудовища» мало кому известного чешского гения Яромира Йона и, пока его соплеменники шаг за шагом обретали долгожданную свободу, прочёл её. Действие романа отнесено к 1918-му году — первому году Чехословацкой республики, чтение романа происходит около 1989-го года — первого года жизни свободной Чехии. Персонаж романа — «…господин Энгельберт, советник по лесному хозяйству…» — «…переезжает в Прагу, чтобы пожить там после выхода на пенсию; но, столкнувшись с агрессивным «модернизмом» молодого государства, всё более разочаровывается». Пересказ Милана Кундеры. Страница 169-я в книге «Занавес». Азбука-классика. 2010-й год. Перевод Аллы Смирновой. Милан Кундера, кстати, тоже то приезжает, то уезжает из Праги. «…ситуация известная», — замечает он по поводу молодого государства. Но «…ужас современного мира и проклятие для господина Энгельберта — это вовсе не власть денег и не надменность карьеристов, а шум; причём не старый шум грозы или молота, а новый шум моторов, особенно автомобилей и мотоциклов: «взрывных чудовищ». …автомобили выступают как воплощение зла и заставляют его пуститься в бегство. Он переезжает в другой квартал… он отправляется в постель лишь с ватными шариками в ушах… он ищет тишину в сельских отелях (тщетно)… в провинциальных городках… (тщетно)… и в конечном счёте предпочитает проводить ночи в поездах, которые, с их мягким, архаичным шумом, обеспечивают загнанному человеку относительно спокойный сон». Страницы 169-я и 170-я. То есть господин Энгельберт искал не тишины, а доброго шума старых времён. И архаичного ритма. Не важно. Милан Кундера делает из этой истории несколько замечательных выводов, но не будем на них останавливаться, чтобы не упустить из виду персонажа романа, а с ним и Милана Кундеру. «…господин Энгельберт привык судить о жизни по тому, что можно прочесть на завесе, отделяющей нас от мира; он знает, что феномен шума, сколь бы неприятен он ни был для него, не достоин никакого интереса. Зато свобода, независимость, демократия или, если смотреть под другим углом, капитализм, эксплуатация, неравенство, да, тысячу раз, да, — всё это важные понятия, способные придать смысл судьбе, облагородить несчастье! …с ватными шариками в ушах, он придаёт такое значение независимости, обретённой его страной». Страницы 172-я и 173-я. А «взрывных чудовищ» он низвёл до простой неприятности. Несколькими страницами спустя Милан Кундера высказывается ещё более определённо: «…что гражданин со всеми своими правами может изменить в своём ближайшем пространстве: в паркинге, построенном под его домом, в орущем громкоговорителе, установленном напротив его окон? Его свобода столь же ограничена, сколь и бессильна». Страница 191-я. Милан Кундера ничего не сказал напрямую, но его гнев легко понять — революция 1989-го года была для человеческих ушей вовсе не бархатной.

Старые промышленники заглядывали на двести лет вперёд

Вторник, Август 23rd, 2011

Fotografia Краеведческие музеи в большинстве своём настроены недружественно в отношении фотографов. Нет, речь не о разрешении на съёмку — с этим как раз всё просто, — речь о том, что экспонаты неудобно расположены — или слишком низко, или слишком высоко, или загнаны в угол, или едва освещены, или в рамку видоискателя попадают ненужные посторонние предметы вроде силовых щитков и выключателей, или витрины отсвечивают. Пояснительные надписи должны быть удалены от описываемых ими предметов на расстояние, чтобы не усложнять композицию. Человек приходит в музей не для того, чтобы посмотреть, а для того чтобы сфотографировать и чтобы только потом посмотреть, если у него будет время посмотреть. Музейщики наверняка это понимают — этого не понимают музейные площади. Металлургический завод-музей, однако, исключение. В нём огромное количество экспонатов, которые легко фотографировать. Сложности есть, но они вызваны не экспозицией как таковой, а экспонатом. В мартеновском цехе, например, можно без труда наклониться с балкона, сваренного из уголка и швеллера, и снять целый бассейн, дно которого выложено формами для стальных отливок. В его воде резвятся мальки рыб, на её поверхности отражается арочная цеховая крыша начала прошлого века, когда-то бывшая застеклённой, а где-то в стороне — невидимые — притаились ондатры, которые завод-музей постепенно заселяют. Они гонят волну покрупнее. В общем, Демидовы строили завод с расчётом на грядущего фотографа. Респект. Нижний Тагил. Планета Земля.

Самовар-спутник, который мы потеряли

Вторник, Август 23rd, 2011

Samovar Не принадлежу к самоварной культуре буквально: никогда не участвовал в чаепитии вокруг самовара, никогда его не раздувал, ни разу не раскалывал кусковой сахар щипцами, не держал в руках ни одной сахарной головы, не приходилось мне звать к нему лудильщика. И самовара, даже сувенирного, даже электрического, у меня тоже нет. Не чувствую себя обделённым, потому что в духовном смысле я, конечно, на стороне самоваров, точно так же как и, например, на стороне электрофонов советского производства. Как это всё сделалось — через «Купчиху» ли, через «Чаепитие в Мытищиха», через «Муху-Цокотуху» — не знаю. Тем более я на их стороне, когда их форма мигрирует в формы новой, космической жизни. Хотя не исключено, — в смысле формы, — что они не наследуют здесь самим себе, а предшествуют: сначала был самовар, потом из него выделился первый спутник земли, а уже из спутника — самовар-спутник производства Суксунского завода. Не уверен, что производства завода самоварного — может быть, завода спутникового. Самовар-спутник явно выделяется среди своих собратьев — простых самоваров: на выставке, посвящённой искусству чаепития, где он мне встретился, его поместили выше всех. Наверное, понимание иерархий у нас в крови. А наблюдать движение иерархий, пусть микроскопическое, — редкое, но оттого ещё более ценное удовольствие для иного посетителя музеев. Город Невьянск. Краеведческий музей. Планета Земля.

Зацепка

Понедельник, Август 22nd, 2011

Okno 5 Посетил первый в России, как уверяют знающие люди, металлургический завод-музей. Удивительная смелость замысла — завод-музей! Старый, но работавший ещё в 1987-м году. Для меня это почти как страна-музей. Или планета-музей. Хотя после посещения завода-музея нет ничего такого, что нельзя было бы музеем вообразить. Правда, часть цехов завода продолжают действовать — замысел до конца в жизнь не воплощён, — но заслуг музейных работников это нисколько не принижает. Любовался домнами, вагонетками, турбинами, водными коробами, подпорными стенками, радиальными отстойниками, мартенами, машинами для подачи шихты, подъёмниками, бадьями, арочными перекрытиями, клёпаными конструкциями и шламом. Закоснелое эстетическое сознание, воспитанное на лучших образцах барокко, авангарда и модернизма, многое выбивает здесь из колеи: не знаешь что принять за точку отсчёта, за что мысленно зацепиться, как это встроить в собственную картину мира. Космонавтов, которым будет грозить встреча с иными цивилизациями, будут тренировать здесь общению с инопланетянами на машинах для засыпки шихты — чтобы там, в космосе не удивляться до потери сознания. Такие железные земляне дадут фору любым формам жизни. Здесь теряешь культурную ориентацию, забываешь о художественных иерархиях. Со страху прилепляешься мыслью к чему-то более или менее понятному. Малые голландцы — не малые? Мондриан — не Мондриан? Клее — не Клее? Вроде бы вот что-то более или менее родное — решётка. Но два человека — один с деньгами, а другой с красками, — которые поместят завод-музей в контекст мирового искусства, навсегда войдут в историю человечества. А может быть, и в историю Галактики. Нижний Тагил. Планета Земля.

С бюрократией в постели

Понедельник, Август 22nd, 2011

Милан Кундера пишет: «…бюрократия отныне вездесуща, от неё не скроешься нигде…» Занавес. 2010-й год. «Азбука-классика». Перевод Аллы Смирновой. Спб. И далее: «…мы безвозвратно перешли в мир Кафки». Оставим режущее слух слово «безвозвратно» на совести эссеиста, обратимся к слову «вездесуща». При социализме Милан Кундера пережил опыт травмирующего вмешательства бюрократии в личную жизнь. Он вспоминает о том, что его студия прослушивалась. Чтобы хотя бы как-то защититься, он отдавал её на ночь своему психически непробиваемому товарищу, а сам уходил в его жилище. Спасением для него должно было стать бегство, но почти полвека жизни в свободном мире не принесли спокойствия и защиты. Косвенным доказательством страха являются обвинения, которые он предъявляет бюрократии и не только государственной: «…я покупаю билет за два месяца, выстояв очередь в туристическом агентстве; там какой-нибудь бюрократ занимается мной и звонит в «Эр Франс», где другие бюрократы, с которыми я никогда не соприкоснусь, предоставляют мне место в самолёте и вносят моё имя под каким-нибудь номером в список пассажиров: номер в гостинице я тоже бронирую заранее, позвонив администратору, который отмечает мой заказ в компьютере и информирует об этом свою маленькую администрацию…» Страница 190-я. Следом за тем упоминаются забастовка, объявляемая бюрократией профсоюзной, отсутствие извинений, необходимость пересесть на поезд, несчастье пользоваться банковской карточкой, когда банкиры и полиция немедленной узнают о текущем меню её владельца и так далее. Трудно понять суть высказанных претензий, если не знать, что современная бюрократия сравнивается с бюрократией времён, когда родители эссеиста были живы: они лично покупали билеты, они наличными расплачивались. «…различие между жизнью моих родителей и моей жизнью просто поразительно; бюрократией пропитана вся ткань моей жизни», — заключает Милан Кундера. Можно подумать, что отличие современной ситуации от ситуации прошлого заключается в степени большей физической явленности бюрократии человеку — прежде он встречался с бюрократией лицом к лицу, теперь же он пользуется опосредованными способами общения с нею, — но нет: степень физического присутствия бюрократия сейчас неизмеримо выше, потому что человек сам себе сделался бюрократ: «…сам я превращаюсь в бюрократа собственной жизни». Страница 191-я. Анкеты, рекламации, банковские карточки, счета, прочие документы, архивы — Милан Кундера перечисляет формы, через которые он вовлечён в бюрократию. Эссеист становится частью того, чему он когда-то противостоял: прежде бюрократию помещали вовне, а задача заключалась в том, чтобы поместить его внутрь человека: никто не прослушает студию Милана Кундеры лучше, чем это сделает он сам.

Ответ

Понедельник, Август 15th, 2011

«…с восторженным единодушием сюрреалисты приветствовали в 1924-м году смерть Анатоля Франса памятно глумливым некрологом-памфлетом. «Подобных тебе, труп, мы не любим!» — писал двадцатидевятилетний Элюар. «С Анатолем Франсом ушла какая-то часть человеческого раболепства. Да станет праздником тот день, когда будут погребены коварство, традиционализм, патриотизм, оппортунизм, скептицизм, реализм и трусость!» — писал двадцативосьмилетний Бретон. «Пусть тот, кто только что сдох… развеется, как дым!» …писал двадцатисемилетний Арагон». Об этом знаменитом эпизоде реального троллинга вспоминает Милан Кундера на страницах 200-й и 201-й эссе «Занавес». Издательская группа «Азбука-классика». 2010-й год. Перевод Аллы Смирновой. Вспоминает в контексте размышлений о духовной и интеллектуальной «свободе молодого человека и свободе старика». При этом, согласно Милану Кундере, один, отдельный человек бывает свободен или в юности, или в старости. Федерико Феллини, например, в старости «…наслаждался «радостной безответственностью» …свободы, которая до сих пор была ему неведома». Страница 203-я. Эмиль Чоран, в юные годы высказывавший симпатии фашизму, в старости должен был лепетать какие-то слова в своё оправдание: «…в девяностые годы Европа, некогда столь снисходительная к зарождающемуся нацизму, мужественно и воинственно набрасывается на его тени». Страница 196-я. Луи Арагон за свой коммунизм подвергся публичному осмеянию в стиле, который же сам и изобрёл. Правда, Милан Кундера не говорит об этом: в отличие от Феллини и Чорана, у его Арагона есть только молодость — то есть у него есть только преступление без наказания. О наказании Луи Арагона говорится в книге Патрика Рамбо «1968. Исторический роман в эпизодах». Москва. Ультра.Культура. 2004-й год. Перевод Н.Морозовой. «Порталье взобрался на статую Огюста Конта на площади Сорбонны и орал что есть мочи: «Арагон стар как мир!» …старый поэт, такой элегантный в своей светлой куртке, устало улыбнулся. «Вы мне напоминаете меня самого в молодости», — сказал он едва слышным голосом, который тут же заглушило улюлюканье толпы. …он вспоминал оскорбления, которые сам бросал в двадцать лет [в двадцать семь] вместе со своими собратьями-сюрреалистами. Они упражнялись в злословии над гробом Анатоля Франса…» Страница 61-я. Некто Кон-Бендит принялся допрашивать Арагона, а по рукам пошёл листок с его давнишним стихотворением: «…Призываю Террор во всю мощь своих лёгких, Пою огпу. Что в этот самый миг Во Франции вступает в силу. Пою огпу, что Францию спасёт». Страница 64-я. «…Арагон ретировался под аплодисменты и насмешливые выкрики». Страница 63-я. Кон-Бендит уже состарился? Его ещё не линчевали в его черёд? Дело происходило в Париже 9-го мая 1968-го года. Хорошая дата. Зачем огпу спасала Францию вместе со своими друзьями коммунистами? И в конце концов, зачем оно спасло эту верную союзницу нацистской Германии от послевоенного растерзания? Зачем оно лишило русские музеи невообразимого количества прекрасных картин? «Значит, теперь сталинисты за нас?» — спрашивает Кон-Бендит Луи Арагона на странице 63-й. Они всегда были за вас.

Еврипида на вас нет

Воскресенье, Август 14th, 2011

Трагедия: «…сходятся два антагониста, каждый неразрывно связан с истиной неполной и относительной, но, если рассматривать её саму по себе, абсолютно обоснованной. Каждый готов пожертвовать своей жизнью ради неё, но может заставить её торжествовать лишь ценой окончательного истребления противника», — пересказывает Милан Кундера определение, данное Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем. Страница 157-я. Эссе «Занавес». Издательская группа «Азбука-классика». 2010-й год. Спб. Перевод Аллы Смирновой. Серьёзная вещь, должно быть, эта истина, раз уж ради неё жертвуют своей жизнью её сторонники и истребляются её противники. Истина — нечто, способное вызвать уменьшение народонаселения. Не всем эта истина приходится по душе. «Гомер не ставит под сомнение причины, заставившие греков осаждать Трою. Но когда Еврипид обращает взгляд на эту же самую войну с дистанции в несколько веков, он отнюдь не восхищается Еленой и указывает на несоответствие между ценностью, какую представляет собой эта женщина, и тысячами жизней, которыми пожертвовали ради неё. В «Оресте» его Аполлон говорит: «Боги пожелали, чтобы Елена оказалась столь красива, лишь для того, чтобы столкнуть греков и троянцев и посредством резни освободить землю от множества смертных, которые ей мешают». Внезапно всё становится ясным: самая знаменитая война не имела никакой великой цели; её единственной целью была бойня сама по себе». Страница 159-я. Комментарий Милана Кундера не вполне точен: уменьшение народонаселения — это истина абсолютная — да, но есть ещё истина относительная — за счёт кого оно будет уменьшено. Кто из антагонистов больше истину ценит — греки или троянцы? Это может быть выяснено только в ходе научного эксперимента — в ходе войны. Вот и всё. Но Милан Кундера продолжает: «Спросите людей, какова истинная причина войны 1914 года. Никто не сумеет ответить, даже притом что эта гигантская бойня лежит в основании только что минувшего века и всех его несчастий. Только не говорите, что европейцы убивали друг друга, чтобы спасти честь одного рогоносца!» Страница 159-я. Странно задаваться такими вопросами после Еврипида: абсолютная истина Первой мировой точно та же, что и Троянской — Елена. Для русских она была, может быть, Царь-градом, для французов — Лотарингией, для австрийцев — Белград. Но всё это были Елены, несоразмерные жертвам, которые им приносились. И даже более трагические, чем та Елена, троянская, потому что, может быть, в силу невиданной. фантастической несоразмерности своей ценности и ценности жертв, в конце концов стали казаться просто словами. У Второй мировой войны тоже была своя Елена, и её спасение привело к жертвам, ценность которых тоже была совершенно несравнима с её собственной ценностью. Милана Кундеру, впрочем, волнует другое: война — это трагедия или нет? Истины, антагонисты, хор и, наконец, рок. Всё на месте. Трагедия. Демография. Еврипид.

Освободиться от борьбы добра со злом

Воскресенье, Август 14th, 2011

Получаю большое количество чешского порно-спама, который, разумеется, воспринимаю как форму отрицательной рецензии на мои заметки об эссе Милана Кундеры «Занавес». Как форму оппонирования. Как способ возражения людей, не имеющих возможности высказываться открыто, и поэтому прибегающих к иносказаниям. Не хочется причислять себя к свободным говорящим, а своих оппонентов — к тоталитарным молчащим, но приходится. Напрашивающееся предположение о том, что интерес к чешской литературе на французском языке сохранился только в круге порнографов, я отметаю. Видимо, существуют социальные или этнические группы, которым не разрешено говорить. Может быть, это группы и не чешские. Не буду фантазировать. Как бы там ни было, им приходится самовыражаться за пределами речи. Даже при помощи порно-спама, — что ж, есть способы и похуже. Поэтому спешу объясниться: Милан Кундера один из моих любимых писателей, а чтение его книг для меня всегда было благотворным, как и воспоминание о них. Он первый, кто заслуживает Нобелевскую премию, а среди славян тем более, раз уж Милорад Павич умер, а среди поляков — нобелиатов и так слишком много. Смущает меня только его отношение к «русской оккупации», которое не только привязывает его к 1968-му году, как какого-нибудь каторжника к кандалам, но и значительно уплощает, умельчает и упрощает его творчество. Рана сорокатрёхлетней давности, связанная с братской выволочкой, постоянно расцарапывается каким-то шелудивым пальцем. Иначе бы она давным-давно зажила. Одно лишь сравнение этой раны с раной, например, Вьетнама того же года издания, с его бомбардировками, дефолиантами и массовыми убийствами, могло бы успокоить любого раненого. Не успокаивает. Надо понимать, что, по-видимому, палец принадлежит не каким-то злоумышленникам, а всемирному контексту. В эссе «Занавес» Милана Кундеры есть глава «Если трагическое покинуло нас», которая как раз говорит о корнях этого пальца. В трагедии «…сходятся два антагониста, каждый неразрывно связан с истиной неполной и относительной, но, если рассматривать её саму по себе, абсолютно обоснованной». Страница 157-я. Милан Кундера пересказывает Гегеля, а потом и цитирует его: «…быть виновным — это честь для великих трагических персонажей». Страница 157-я. И продолжает: «…освободить великие человеческие конфликты от их наивного толкования как борьбы добра и зла, увидеть их в свете трагедии — это был огромный успех разума; он показал фатальную относительность человеческих истин, заставил почувствовать необходимость воздать должное противнику. Но жизнеспособность нравственного манихейства не ставится под сомнение… подобно битве с фашизмом, вся современная политическая история станет отныне [после Второй мировой войны] рассматриваться как битва добра со злом. Войны, гражданские войны, революции, контрреволюции, национальная борьба, восстания и репрессии были изгнаны с территории трагического и отданы во власть судей, жаждущих наказания. …я часто повторяю себе: трагическое покинуло нас; это, возможно, и есть истинное наказание». Страница 158-я. Палец принадлежит манихеям: Гегель — гений, Гитлер — зло. Наше наказание — анекдот.

Особенности стиля

Суббота, Август 13th, 2011

Милан Кундера пересказывает новеллу Кэндзабуро Оэ «Блеющее стадо». В книге «Занавес», изданной в 2010-м году в Санкт-Петербурге издательским домом «Азбука-классика» в переводе Аллы Смирновой. «…группа пьяных солдат иностранной армии» терроризируют пассажира автобуса, студента. «Они заставляют его снять штаны и показать зад. …вокруг раздаются смешки. [тогда] …солдаты …заставляют снять штаны половину пассажиров». Страница 101-я. Когда солдаты уходят, пассажиры, оставшиеся в штанах, призывают голоштанных, жаловаться в полицию, а то и предать своё унижение гласности. Милан Кундера пишет: «…я говорю об этой новелле лишь для того, чтобы спросить: кто эти иностранные солдаты? Разумеется, американцы, которые после войны оккупировали Японию. Если автор говорит конкретно о «японских» пассажирах, почему он не указывает национальность солдат? Политическая цензура? Особенности стиля? Нет. Представьте, что в новелле японские пассажиры противостоят американским солдатам! Под воздействием этого единственного, чётко произнесённого слова новелла превратилась бы в политический памфлет, в обвинение оккупантам. Достаточно отказаться от этого прилагательного, чтобы политический аспект оставался в тени, а свет сфокусировался на основной загадке, которая интересует автора: экзистенциальной загадке». Страница 102-я. Милан Кундера говорит о том, что «может рассказать только роман», но в качестве доказательства приводит рассказ. Не важно. И не важно то, что, не указывая к какой иностранной армии принадлежали солдаты, Кэндзабуро Оэ называет пассажиров японцами. И не важно, что любой читатель понимает, о какой иностранной армии идёт речь. А для японцев солдаты оккупационной армии и американцы, я думаю, синонимы. Но при этом Милан Кундера прав — одно прилагательное может перевести рассказ из области политических обвинений в область экзистенциальную. Сказанное справедливо для эссе «Занавес» и ещё «одного прилагательного» — «русский»: как только Милан Кундера забывает о нём — текст немедленно усложняется, приобретает глубину и резкость. Но «русский» является сюда каждые пятнадцать-двадцать страниц. В этом смысле «Занавес» — не эссе, но памфлет. На странице 120-й, например, «русская армия оккупировала Чехословакию», хотя с точки зрения Милана Кундеры её могла бы оккупировать какая-нибудь армия вообще, что, конечно, не было бы политической цензурой, но было бы проявлением «экзистенциальной загадки», которая, кроме того, значительно усложнилась бы в силу того, что, в отличие от японцев, чехи знавали оккупантов. Бог с ними — с чехами. К сожалению, в контекст «русской оккупации» попадает несколько великих латиноамериканцев, которые «…приехали незаметно, как писатели. Чтобы посмотреть. Чтобы понять. Чтобы подбодрить…» Страница 121-я. Гении вдруг сделались разъезжими агитаторами, пропагандистами и духовными спонсорами. Милан Кундера поёт им славу, чувствуя, по-видимому, что поступил не по-дружески, — но латиноамериканцы уже попались и упростились. Кто эти солдаты? — читатель не получает ни одной возможности задать свой вопрос.

Теперь об этом можно говорить

Пятница, Август 12th, 2011

Китч, — говорит Милан Кундера. Вульгарность, — вторит он сам себе. В главе «Китч и вульгарность». В книге «Занавес». Издательская группа «Азбука-классика». 2010-й год. Санкт-Петербург. Перевод Аллы Смирновой. Слово «китч» — понятие ц-европейское, и «обозначает оно сладковато-тошнотворные отбросы великого романтического века». Страница 79-я. Точнее, китч — это «тирания оперных теноров», «розовый флёр, окутывающий реальность», «бесстыдное выставление напоказ трепещущего сердца», «хлеб, на который пролили духи». Последнее — определение Роберта Музиля. Для меня лучше — вода: однажды в детстве я пролил в ведро с питьевой водой несколько капель духов ради эксперимента — я понимаю, что такое китч. В ц-Европе китч — это «высшее эстетическое зло». Страница 79-я. Во французской литературе наиболее близко слову китч — слово «вульгарность», которое тоже обозначает «максимальное эстетическое осуждение». Страница 80-я. На примере Альбера Камю, которого французы считали вульгарным, Милан Кундера поясняет, как вульгарность проявляется в действительности: «бедное происхождение», выходец из колонии, «безграмотная мать», симпатия к «людям с простыми манерами», «философский дилетантизм», «не знал, что положено думать». Вульгарность — понятие западно-европейское. Вульгарность и китч, таким образом, можно описать как ошибку при переводе внутреннего во внешнее: незнание того, что положено думать вызывает на ум «бесстыдное выставление напоказ трепещущего сердца». В связи с китчем и вульгарностью Милан Кундера вспоминает «первые недели своей эмиграции». Страница 82-я. «Помню я сидел в баре напротив одного парижского интеллектуала, который поддерживал меня и много мне помогал». Страницы 82-я и 83-я. Собеседники говорили о сталинизме, трагедии русской оккупации, гонениях, гулаге, свободе, изгнании, мужестве, сопротивлении, тоталитаризме, полицейском терроре. Хотя должное в этой ситуации — это говорить о выпивке и бабах. Милан Кундера хорошо понимал это: «…желая изгнать китч из этих призраков официоза, я принялся объяснять, что, из-за того что за нами наблюдали, ставили полицейские микрофоны в квартирах, мы обучились дивному искусству мистификации. Я и один из моих приятелей однажды решили обменяться квартирами и именами; он, известный бабник, в высшей степени безразличный ко всем микрофонам, свои самые большие подвиги совершил в моей студии. …в один прекрасный день барышни и дамы нашли квартиру пустой, без таблички с моим именем на дверях, между тем как я сам в этот самый момент отсылал из Парижа прощальные записки за своей подписью семи женщинам, которых никогда в жизни не видел». Страница 83-я. Французский интеллектуал отрезал: «мне это не кажется забавным». Страница 83-я. Ещё бы! Ведь его ум уже полнился вопросами: Что такое дивное искусство мистификации? Кто, где и когда преподавал его Милану Кундере? Главное: это перед ним сидит Милан Кундера или его приятель? Подвиги, которые совершались в студии, сексуальные или полицейские? Кто эти неизвестные женщины, которым Милан Кундера рассылает письма? Серьёзные вопросы. Так невинный ц-европейский анекдот вызвал невесёлые размышления у з-европейского интеллектуала.