Archive for Июнь, 2011

…таким ты и остался

Воскресенье, Июнь 19th, 2011

Если ничего не знать о Наталье Трауберг — например, о её библиографии, — помимо того, что она рассказывает о себе в книге «Сама жизнь», то возникает впечатление, что всю свою жизнь она проплакала. И больше ничего не делала, а точнее, не смогла делать, потому что режим не давал. Да, она сделала несколько переводов, которые распространились в подполье в количестве четырёх экземпляров, но и только. Войну она провела в Средней Азии. В школу она не ходила. Она окончила университет, но едва поступив на работу, её потеряла. Настойчивые просьбы работать в лучшем издательстве страны она отвергла. Она бежала в Литву, где провела самые страшные годы советской власти — шестидесятые и семидесятые. Она страдала от существовавшего тогда неравенства — она жила в многокомнатной квартире, а её сокурсницы ютились в подвалах. В детстве она отдыхала в каких-то санаториях для иностранцев. Языком с ней занимались беглые английские матросы. Понятно её неприятие людей, которые хвалят советское время и ругают нынешнее: «…от простодушных тёток до высоколобых героев недавнего сопротивления. Именно от них я слышала: «И за это мы шли в лагеря?» …хорошо, не за это, но ты хоть спасибо скажи, что едешь не в лагерь, а в Испанию!» Страница 390-я и 391-я. Сама жизнь. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Санкт-Петербург. Наталья Трауберг с трудом находит объяснение поведению тёток и высоколобых: с тётками можно не церемониться — это лицемерие, но высоколобые… Это, скорее всего, постмодернизм. На самом деле им «…всё нравится, всё-таки — она, свобода». Страница 391-я. Почему бы и Наталье Трауберг не сказать спасибо за то, что училась в университете, а в лагерь не поехала? Не в лагерь, а в Литву — почему бы и за это тоже не сказать спасибо? Но, может быть, на самом деле и ей всё нравится? Потому что Она — Советская власть? Просто необходимость интеллектуальной игры не даёт права в этом признаваться. Представительница правящего класса — не рабочего, конечно, класса и не колхозного крестьянства — рассказывает о том, как было тяжело жить в то время, когда она была частью правящего класса. Объяснение этого, наверное, связано с историей отца, который был извергнут из элиты. Но классовая солидарность никуда не делась — в течение полувека её семье оказывалась поддержка со стороны тех, кому в детстве и юности она была ровня. Обвинить саму Наталью Трауберг в лицемерии или во всё том же постмодернизме легче лёгкого, однако на самом деле она говорит правду — прямо, открыто и безбоязненно указывает на одну поразительную вещь: несмотря на все преобразования конца прошлого века, не произошло общего изменения правящего класса. Он остался прежним. И как раз поэтому о нём ничего не говорится: нечего сказать о том, что осталось прежним. Произошло изменение условий договора между правящими и подчинёнными. С точки зрения Натальи Трауберг они стали лучше. Но тётки и высоколобые стонут не об этом, а о том, что так и не поднялись по иерархической лестнице.

Орловская крестьянка мир перевесила

Пятница, Июнь 17th, 2011

Наталья Трауберг в книге «Сама жизнь» цитирует Томаса Венцлову, который цитирует Адама Михника: советский человек «…не будет бороться за свободу, ибо она ему не нужна. Советский человек даже не может уяснить истинный смысл этого странного слова [свобода], потому что он бессознательный узник советского языка». Страница 377-я. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Точно так же, заметим, как литовский человек — узник литовского языка, а польский — польского. Советский язык и советский человек указывают на существование целого народа, которому, однако, Наталья Трауберг в течение всей своей книги отказывает в малейшем проявлении человеческого. Он не способен, видите ли, постигнуть значение слова свобода. Однажды она употребляет по отношению к нему даже слово ryleau — вариант быдла, а то и козлищ — всё понятия религии древних кочевников. Отсюда происходят и элиты, и пастыри. Можно подумать, что ryleau сказалось о низших слоях русского общества. Нет, русское Натальей Трауберг идеализируется. В её жизни были два главных источника русского — бабушка, которая «…до революции была классной дамой», и нянечка — «…орловская крестьянка самого ангельского вида». Страница 396-я. А так же Пушкин. Няня, бабушка, Пушкин — с русским советскому не сравниться: «…я с детства имела возможность сопоставлять, что такое — советское, а что — русское. Советское — это врагу не пожелаешь». Страница 395-я. И продолжает: советское это «…нечто демоническое. Не плоть и не мир, а просто бес, адская попытка построить обратную иерархию, попытка заменить Бога, утвердить какие-то абсолютные, но очень страшные ценности, связанные с чудовищной беспощадностью». Страница 397-я. Разумеется, в этом противопоставлении русские рассматриваются как жертва советских. Томас Венцлова замечает: «…русский язык [например] переработан основательнее, чем наш или польский, — так что опять русские пострадали больше. Русские школы в привилегированном положении — но они по определению должны производить не русского, а советского человека, лишь слегка спрыснутого …русским шовинизмом. …на самом деле всё равно, будет ли этот народ говорить на «новоязе», внешне напоминающем русский, литовский, грузинский, эстонский, татарский языки. Единый язык, конечно, облегчил бы контроль, но ради святого спокойствия можно разрешить и другие языки, если люди должным образом «перевоспитаны». Предпочитается русская культура? Но ведь это, по сути дела, уже не русская культура». Страница 377-я. Всё это говорится для того, чтобы вывести русских из-под удара по всему советскому. Ради Бога. Но если из этого отрывка выпустить ругательства и проклятия, то перед нами будет ничто иное, как описание расширения русского народа, по краям своим — и только по краям, и только на время — теряющего утончённость. Новояз — пиджинг, то есть вещь необходимая. Противостояли этому расширению национализмы, в том числе русский. Но литовцы за советское время освоили немецкую Клайпеду и польскую Вильну. Стонали и осваивали. Вот и русские, поплачут-поплачут о своём проклятом советском прошлом, и глядишь, что-нибудь снова освоят. Всё для няни. Советское — жертва русскому.

Козёл отпущения

Четверг, Июнь 16th, 2011

Наталья Трауберг в книге «Сама жизнь» вспоминает высказывания литовского поэта Томаса Венцловы, который пытался в самом конце прошлого века хоть немного смягчить ненависть литовцев к русским. Цитаты, которые она приводит, говорят много о том, какого сорта была эта ненависть: «…большая, а может быть, и большая часть литовцев смотрит на русских недифференцированно, руководствуясь лишь эмоциями и чуть ли не расовыми инстинктами, а не разумом. …русский становится тем козлом отпущения, на которого сваливают все несчастья советских лет». Страница 375-я. Сама жизнь. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2009-й год. Томас Венцлова, то есть, противостоял литовским расистам. Но как? Для спасения русских он применяет несколько нехитрых приёмов. Во-первых, он указывает своим соотечественникам, что свойства русского применимы и к ним самим: «…русского считают жандармом, алкоголиком, апатичным варваром, развратником, наконец убийцей. Увы, прибывающие в Литву колонисты, особенно администраторы, частенько соответствуют если не всем, то хотя бы части этих эпитетов. Эпитеты, впрочем, применимы и к нередкому литовцу, но на это, само собой, обращается куда меньше внимания». Страница 375-я. Русские — пьяницы и убийцы, но такие и среди нас встречаются. Смешно сказано. Во-вторых, «…с русскими в сознании литовцев связаны воспоминания о депортациях, экономических бедах, ежедневном насилии над культурой и религией…» и так далее. Страница 374-я. Список русских преступлений занимает десяток строк. Но, ведь, русские дразнят литовцев фашистами! Баш на баш. Отсюда каким-то образом следует «…похвальная литовская стойкость и пассивное сопротивление». Страница 375-я. Из русских дразнилок не следует ничего, если не считать страха, что пальнут в спину. В-третьих, ещё непонятно, кто из двух этих народов менее европеец. «Я никогда не соглашусь, что Чаадаев или Набоков «не европейцы»… у литовцев, европейцев такого масштаба до сих пор не было. …Солженицын с Сахаровым своей деятельностью реализуют именно те идеалы, которые веками складывались в Европе». Страница 374-я. А азиаты масштаба Лао-цзы у них, конечно, были. «Русских сопоставляют с татарами и монголами — а ведь здесь не всё так просто. Во-первых, не доказано, и вряд ли будет доказано, что «ассимиляционная смесь» чем-то существенно хуже чистой расы. Во-вторых, татары и монголы заслуживают презрения не больше, чем любая другая нация». Страница 374-я. Русские, то есть, смесь, включающая татар и монголов. Смесь сама по себе не хуже — «чем-то существенно» — чистого литовского расового вещества. Как-никак компоненты этой смеси — татары и монголы — тоже проявили себя европейцами: крымские татары, например, боролись против советской власти, а монголы дали миру буддийскую культуру. В общем, Томас Венцлова низвёл русскую европейско-азиатскую славяно-татаро-монгольскую христианско-буддийскую сложность до сельских понятий Виленского уезда. Русские, правда, при этом бежали из советского плена, а Советская власть оказалась пустышкой. Сосите её.

Квази-козлиная цепочка ассоциаций

Среда, Июнь 15th, 2011

Первым был роман Марио Варгаса Льосы «Праздник Козла». Первым — потому что он присутствовал прямо на обложке — Козёл. Хотя купил я эту книгу по нескольким другим причинам: во-первых, это Марио Варгас Льоса; во-вторых, это новая его книга; в-третьих, потому что внутри романа есть некто, кто, оказывается, бывает не только у нас, но и в далёкой Доминиканской республике. Не белочка. Некто конституционный, но да, с нею связанный — пьющий. Издательство «Азбука». 2011-й год. Спб. Перевод Л.Синянской. Я отдал за неё 357 рублей 00 копеек. Вслед за тем, я купил сборник стихов Эдуарда Лимонова «К Фифи». Причины для покупки этой книги были следующие: во-первых, это Эдуард Лимонов; во-вторых, на обложке помещена фотография, по-видимому, Фифи, обращённая к читателю той частью тела, которая у скромных, но не предельно, пляжниц не загорает; в-третьих, из-за авторского послесловия: «…мне привелось увидеть посаженного на цепь, почему-то недалеко от церкви, прямо на улице, огромного старого козла. Его привезли для случки из дальней станицы. Седая шерсть клочьями, бешеные глаза, это чудовище рыло копытами землю и ревело, требуя козочек. В сущности лирический герой моей книги стихов, партнёр Фифи по любовным утехам, порой недалеко отстоит от того сказочного чудовища». Прошу прощения за длинную цитату — она нам нужна для объяснения последующих событий. Издательство «Ад Маргинем Пресс». Москва. 2001-й год. 242 рубля 30 копеек. Здесь же, не отходя от сборника Эдуарда Лимонова, я купил другой сборник — Дениса Осокина. «Овсянки». Купил я его по следующим причинам: во-первых, потому что он лежал рядом с книгой Эдуарда Лимонова — это, надеюсь, ясно; во-вторых, потому что я видел фильм снятый по одной из повестей, в нём содержащихся — «Овсянки», да; и в-третьих, потому что вдруг мне стало ясно, что главная героиня её — повести — и его — кинофильма — это Таня Козлова, в девичестве, разумеется, Овсянкина. Издательство КоЛибри, Азбука-Аттикус. Москва. 2011-й год. 380 рублей 00 копеек. Всё это было ещё в субботу. Но вот сегодня, а сегодня уже среда и, казалось бы, для продолжения ассоциативных цепочек нет никакого разумного основания, я встречаю ещё один сборник Эдуарда Лимонова, а именно «А старый пират…» А в нём стихотворение, помеченное тремя звёздочками: «…Банкиру Френкелю вломили / Тяжёлых девятнадцать лет / Козлова якобы убил и / Козлова между нами нет». Страница 51-я. Издательство «Ад Маргинем Пресс». 130 рублей 00 копеек. Надеюсь, вы понимаете моё замешательство. Вас, несомненно, тоже мучают такого рода совпадения. О них, правда мельком, говорит и Наталья Трауберг в книге «Сама жизнь» — для неё они доказательство чего-то, выходящего за рамки обыденного. Я рассматриваю их в практической плоскости: существует генератор ассоциативных цепочек, — вполне себе человеческого ума творение, — которые направляются на то, чтобы принудить человека к покупкам, к правильному поведению и созданию у него иллюзии вовлечённости в жизнь. В отношении меня стратегия полностью удалась: я купил четыре книги, я почувствовал, что кому-то интересен, но, при этом, что я что-то делаю не так — «…убил и / Козлова между нами нет». Ясная угроза. Надо со своими увлечениями заканчивать. Даже чтение беллетристики небезопасно.

Перемена знака

Понедельник, Июнь 13th, 2011

Plita

Наталья Трауберг в книге «Сама жизнь» говорит о перемене нравственного знака, характерной для людей, поменявших советский мир на христианский: будучи советскими они ненавидели христиан, сделавшись христианами, они начинали ненавидеть советское. Ни добра, ни зла не прибавлялось и не убавлялось. Со стороны Натальи Трауберг при этом не чувствуется осуждения, а только констатация психологического факта — так происходит, — к тому же, она тоже позволяет себе огульные обвинения и дерзкие выпады против советского. Естественно, у перемены знака есть и материальное воплощение: звёзды меняются на кресты. Наталья Трауберг утверждает, что плюс на минус, но это явное упрощение. Одна эстетика приходит на смену другой. Памятники проигравших ветшают, но чувства, которые они при этом вызывают, сродни тем, которые появлялись раньше при виде разрушенных церквей. Вот от советского памятника оторвалась, упала и разбилась плита с именами погибших. Да, плита лежит на земле, но кто-то осколки сложил и украсил их цветами. Да, памятник зарос травами, но так он даже красивее. Да, наверное, его не разрушали намеренно, но те, кому он поставлен, погибли в борьбе с христианнейшими европейскими народами, и это обстоятельство придаёт перемене знака особую остроту. Вудхауз, Честертон, Льюис — любимые авторы Натальи Трауберг, — этой перемене порадовались бы. Деревня Гилёво. Свердловская область. Планета Земля.

Отчаяние кота Кеши в параллельном мире

Понедельник, Июнь 13th, 2011

Однажды кот Натальи Трауберг, уставший от её беспросветных разговоров с единомышленниками, выбросился из окна многоэтажного дома. К счастью, остался жив. Об этом драматическом случае хозяйка кота рассказывает в книге «Сама жизнь» на странице 248-й. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Санкт-Петербург. Бесчеловечность — бескотовость — антисоветского и, в том числе, христианского подполья превосходит даже гуманизм советского надполья. Наталья Трауберг говорит о параллельности христианского мира советскому: «В известной мере Церковь — всегда диссидентство, мы все равно граждане другого Града. В советской системе, как и в Риме, существовала империя, а у нас — свой мир, параллельный». Страница 242-я. Но примеры приводит зеркальности их. Случай с котом характерный, но не единственный. Надо, например, написать богословскую диссертацию за одного их церковных начальников. С комсомольской точки зрения — это грех. Наталья Трауберг обращается к своим живым духовным наставникам и получает благословение, которое другой человек воспринял бы как инструкцию с встроенной угрозой: 1. Это «будет честная работа», — говорят ей. Попробуй, то есть, только написать нечестную. 2. И работа «…о католичестве». Начальник собрался служить в Европе — нацелился бы на Японию, пришлось бы писать о синтоизме. 3. «…работа — анонимная, что полезно для души». И для тела, между прочим, тоже. 4. Поможешь человеку, «с которого Бог не спросит, раз он такой простодушный». Со стороны начальства, то есть, подвоха не жди — оплата гарантирована. 5. «…самые достойные пастыри именно этим способом кормили свою семью», то есть будь как все, не высовывайся. 6. Наталья Трауберг думает: «…я немного раскручусь с деньгами, что тоже полезно, так как у меня есть дети и кот». Страница 236-я. Про кота — это цинизм. Про всё остальное — тоже. Диссертант заплатил автору десятую часть, остальное взыскать не с кого — вскоре он умер, а диссертация сгорела. Кто, интересно, деньги передавал? Начальник у нас — простодушный, а транзитёры, судя по вышеизложенной философии, наоборот. Кто библиотеку поджигал? Наталья Трауберг не самая ли у нас оказалась простодушная — из опыта свободы известно, что исполнитель диссертации получает меньше всех. Пытаюсь стать на точку зрения насельников параллельного мира. Два антисоветчика «…случайно забрели на какое-то сборище, где никак не могли подписать бумагу в защиту «узников совести», поскольку эти узники принадлежали к разным конфессиям и даже религиям. Все переругались… Поистине, сама жизнь. Сколько я такого видела!» Страница 249-я. А эти двое сразу подписали. «…один из священников спрашивает их, какой они веры и как «достигли такого нравственного совершенства», на что они отвечают: «А мы неверующие». Конечно, ничего специально христианского в таком поступке нет». Страница 249-я. Конечно. Но есть, наверное, в том собрании, на которое неверующие попали. Или — в том презрении, которым Наталья Трауберг постоянно одаривает жителей этого — не иного — Града. Или — в том, как она оправдывает людей, по-доброму относившихся к новичкам параллельного мира или находившихся только на пути к нему. А всему показатель — кот: недоглядели, заболтались, не кастрировали.

Блицкриг

Пятница, Июнь 10th, 2011

«…удастся ли напомнить, чтобы люди хоть за что-то благодарили?» — спрашивает себя Наталья Трауберг на странице 222-й своей книги «Сама жизнь». Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2009-й год. Тема благодарности в книге проявляется не раз. Однажды, например, в связи с пациентками больницы, которые благодарили и благодарили советское прошлое, а сами тем временем думали об отдыхе на Кипре. На странице 222-й тема благодарности связалась с чтением статьи М.Л.Гаспарова о Вергилии: «…он был человеком… поколения, которое отстрадало в римском аду ещё одним сроком больше и теперь видело — или внушало себе, что видит, — проблеск спасения. …этому тихому и замкнутому меланхолику пришлось пережить, ни много ни мало, конец света… и если Рим всё же не погиб, то лишь потому, что явился человек, поставивший общее благо выше личного и судьбу Рима выше собственной корысти». Всё это отсылает к папе, который «…молился обо всех, особенно — о нас, пленниках Левиафана. Немного позже он посвятил Россию сердцу Божьей Матери». Конечно, «…Рим был справедливо назван Вавилонской блудницей. Однако именно он создал ту Pax Romana, где смогло распространиться христианство». Но разве не для этого существовал советский Левиафан? Разве в обломках его тела не распространилось христианство? Благодарим тебя, Ленинофан! Ленфильм. Отец Натальи Трауберг был великий режиссёр, её мать была женой лауреата Сталинской премии. Друзья родителей были всё звёзды. Школьных друзей у неё не было — она училась дома, — но университетские — то были звёзды советской науки, то — бойцы испанских интербригад, а преподаватели не звёзды даже, а солнца и луны. Коллеги — тончайшие знатоки перевода. Во время войны она счастливо спаслась от единомышленников своих авторов в Средней Азии. Она не знала голода — к её родителям приходили подкормиться. Она жила в столицах, а утомившись в них, переезжала в прекрасную Литву. Начальники были милостивы к ней. Ей были доступны книги, которые мало кому были доступны. Она переводила, в основном, сочинения, которые были ей по нраву. Она водила знакомство с бойцами антисоветского подполья. Она лично знала лауреатов Нобелевской премии по литературе. Её духовные наставники вызывали восхищение целых стран, а она запросто общалась с ними. Она воспитала детей, увидела внуков и, кажется, правнуков. Её потомки люди прекрасные. Фамилии её друзей приведут в трепет любого любителя филологии. У неё был Бог. У неё были единоверцы. И наконец, она оказалась на стороне победителей — освободителей от русских, по крайней мере, Литвы. Любой человек нашёл бы за что благодарить такую судьбу. Но Наталья Трауберг сосредоточена на нелюбви к Советской власти, которая всё это ей и обеспечила. В середине 80-х годов её ненависть нашла практический выход: она выслушала практический совет подпольного литовского кардинала, едва ли не намеренно заболела, а свой панкреатит посвятила Богу — Он транслировал его кому надо. Интенция Натальи Трауберг в течение нескольких месяцев покончила с ссср. Ударная болезнетворная неблагодарность.

Интенции

Четверг, Июнь 9th, 2011

Разнообразие и богатство советской жизни, а не что-то другое, даёт Наталье Трауберг возможность исключать из неё всё новые и новые группы населения и отдельных людей. Общество советского времени предстаёт при этом всё более разрозненным, разнообразным и сложным, а следовательно, всё менее тоталитарным. Советское социальное тело, как свидетельствует Наталья Трауберг в книге «Сама жизнь», укрывало в себе самых разных людей и давало возможность им существовать, не всегда им досаждая. Наталья Трауберг переводчица. Честертон, Беллок, Пеги, Вудхауз — это её круг интересов — всё католические писатели и сторонники крайне правых идей: Вудхауз — нацистский публицист, Честертон выказывал симпатии Муссолини, Беллок — сторонник корпоративизма, Пеги один из столпов крайне правой французской мысли. Последовательные европейские христиане и крайне правые были вместе в своей борьбе против большевизма. Но Наталья Трауберг их переводит и, помимо того, что печатает в легальных изданиях, распространяет их через подпольную книгоиздательскую сеть. Интересно бы услышать её рассказ о подпольной экономике, но она ничего об этом не говорит. В любом случае, человек, который переводит и распространяет запрещённую литературу в тоталитарном обществе, а кроме того, исповедует взгляды с тоталитаризмом как бы несовместимые, придаёт этому обществу немало дополнительных смыслов. Себя Наталья Трауберг заведомо вычеркнула из списков советских. Но в советском обществе, по её словам, существовали целые несоветские народы, например, литовцы, которые были настолько несоветскими, что свою жизнь среди них она называет эмиграцией, пусть квазиэмиграцией, но позволявшей ей иногда вздыхать полной грудью и спасаться от гнетущей московской атмосферы. Правда, позднее, к семидесятым годам «…обычная Литва …стала довольно советской, научившись не работать, огрызаться и даже приставать на улице с упрёками… Она пожухла, как ни красили старый Вильнюс в конфетные цвета… Усилилась и нелюбовь к русским, а не любили именно русских, даже если в них ничего советского не было». Страница 162-я. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Санкт-Петербург. Если бы советские, то есть плохие, литовцы оскорбляли только советских, то есть плохих, русских! Наталья Трауберг вернулась в столицу. Но среди литовцев продолжали существовать типы и группы совершенно несоветские: например, монашеские ордена, подпольные священники, которые одновременно были милиционерами, последние курши, которые почему-то «пили эфир», гениальные поэты, бомжи, выдававшие себя за ксёндзов и собиравшие сахар для своих голодающих польских братьев, борющихся против коммунизма. Но, возможно, граница и на самом деле не была на замке. В духовном смысле она была решето. Литовские монахи практиковали «интенции». «Знаете, что такое интенция? Вот что: когда о чём-то молишься, можно что-то сделать, от чего-то отказаться или, на самый худой конец, посвятить свои тяготы — скажем, болезнь. Собственно, это обет, но, сколько я их видела, слышала, ничего самонадеянного в них нет… нельзя это описывать, разве что иронически, и было действительно много смешного, однако детская, смешная правда сокрушала горы». Страница 165-я. Границы, горы — к 165-й странице от советского остались только русские.

Вон из СССР!

Среда, Июнь 8th, 2011

Наталья Трауберг противопосталяет советское несоветскому как плохое хорошему. Кажется, что это соответствует дихотомии неверующие — верующие, поскольку, как известно, советские не верили, а значит, всякий верующий заведомо становился несоветским, но нет — всё сложнее: среди неверующих были хорошие. Соединение советского с заведомо плохим, а несоветского с хорошим, позволяет назначать отдельных людей советскими или развенчивать их. Дошёл черёд до больших групп населения. В статье «На вершине мира» из книги «Сама жизнь» Наталья Трауберг рассказывает об иерусалимских книжных новинках: «…скажу сейчас о книгах… о самой филологической из них… писать не буду, просто порассуждаю о филологах того поколения, к которому принадлежит её автор [такой-то]. По приезде я купила книгу [такого-то]. Немного моложе их и учился чуть позже [такой-то]. Все они — люди замечательные, и не в том смысле, что филологи самой высокой пробы, а в том, что они — очень хорошие. Всё трое, и довольно много других, принадлежат к тем, кто учился в Ленинградском университете в конце 1930-х-1940-х годов… но это неважно… но сейчас важно одно: никто из этих молодых учёных в Бога не верил. Выводы делать не хочется. Сказать, что нам [верующим] стыдно? Это не совсем то. Стыдно, конечно, мы — хуже, но не в этом дело. Я знаю христиан, которые не хуже, а просто другие, настолько другие, что привычные слова «анонимные христиане» к тем, неверующим, не применишь. На их фоне и видишь, чем отличается христианин. Отличается он, собственно говоря, безумием. У тех поистине прекрасных людей [у таких-то лениградских филологов тридцатых-сороковых годов] — благородство, милость, стойкость, скромность, в каком-то смысле — кротость и смирение; здесь останавливаемся. Прибавлю только: думая о них или общаясь с ними, особенно ясно понимаешь, что христиане не какая-то… [не какое-то, предназначенное к спасению большинство], а именно дрожжи, соль, совершающие довольно грязную и странную работу». Страницы 139-я и 140-я. Наталья Трауберг. Сама жизнь. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Читать это мне довольно странно, потому что те христиане, которых я знал в своём советском детстве ничем не уступают ленинградским филологам по своим человеческим качествам, а может быть, и превосходят их, потому что проявляли эти качества в условиях куда более тяжёлых, чем кафедральная жизнь. Во всяком случае, вряд ли они утешались научными играми, званиями и признанием мыслящего человечества. Но если, при этом, они просто дрожжи, то кто тогда спасётся?! «Что же до тех людей [ленинградских филологов], вернее назвать их праведными, живущими по правде. Может быть, «у нас» — перекос в сторону милости, «у них» — в сторону правды. Связано ли это с тем, что те, о ком я говорила — евреи? Я не знаю». Страница 141-я. Никто возражать на «я не знаю» и на «может быть» не будет: евреи — хорошие. Выводим их из состава советских. Исход.

Коту ясно, чтобы не погасло

Вторник, Июнь 7th, 2011

Какое интересное бывает христианство! «Почти все, включая верующих, поощряют в детях бойкость и наглость (как назовёшь иначе?), умиляясь, что «у него/неё нет комплексов», — пишет Наталья Трауберг на 92-й странице своей книги «Сама жизнь». Я почему-то думал, что это воспоминания и попал впросак, как и с романом Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради», которые оказались и романом и воспоминаниями. Дочитал до страницы сто пятидесятой, решил сверить свои впечатления с аннотацией и только тут понял, что читаю «…собрание статей, объединённых опытом противостояния тоталитаризму и бездуховности». Страница 4-я. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2009-й год. Статьи — это верно. Но ни о каком «противостоянии тоталитаризму и бездуховности», однако, речь здесь не идёт — только о противостоянии христианам. Наталья Трауберг тоже христианка, но из книги следует, что какого-то более высокого разбора, чем остальные — она имеет право наставлять. Оставляем «всех» в стороне — верующие учат своих детей наглости! Наталья Трауберг отзывается об этой склонности с неодобрением. «Коту ясно, что советского в жизни ровно столько, сколько его в нас. Казалось бы, избавляться надо от своих собственных свойств — это давно не идеология, а именно свойства души, и больше всего их, как ни странно, у людей, пришедших в церковь». Страница 92-я. Cреди пришедших в церковь больше зла, чем среди непришедших, если не помнить, что советские, а они тоже среди непришедших, для Натальи Трауберг есть само зло. «Можно спорить о том, только ли в наших сердцах такое зло. Но главного это не меняет: если у кого-то его больше, и оно противней, чем просто маммона и суббота (вещи, в конце концов, мирские, а не специально советские), побороть это можно всё тем же способом — надеяться, не мучать других, улучшать себя». Страница 93-я. То есть, помимо советского в себе, христиане Натальи Трауберг, ещё и не надеются, мучают других и не самосовершенствуются. «…часто встаёт выбор между правдой и милостью, и почти все верующие, как по рефлексу, советуют выбрать правду. Собственно, советуют они жестокость, поскольку насчёт правды мы, люди, очень часто ошибаемся…» Страница 100-я. И в педагогических целях задаётся вопросом: «…неужели «мы, верующие» — и впрямь слепок с «советских» или, что вероятнее, «советские» — с нас?» Страница 101-я. Нет-нет, пугаться не нужно: есть «мы, люди» («мы, верующие») и есть «советские», хотя «мы» тоже насельники «падшего мира». Страница 135-я. «Мы» — любимое слово Жана д’Ормессона. Но там «…во тьме советской жизни были люди, которые несли и передавали немыслимую кротость, благоговение перед тайной, странное смирение, ничуть не похожее на слащавость, ни на бесхребетность. Когда они видели зло, они молились и страдали, в крайнем случае — тихо и твёрдо возражали, подтачивая его самым верным, евангельским способом». Страница 130-я. И точно: Первый Рим пал, Второй Рим пал, Третий Рим пал. И ещё горит свеча. «Советские» — римляне последних дней.