Archive for Июнь, 2011

Голодные видения

Четверг, Июнь 30th, 2011

Виталий Сёмин в книге «Нагрудный знак «Ost» рассказывал о том, как во время войны немецкие рабочие ели в присутствии голодных русских подростков, но никогда едой не делились с ними, со своими, можно сказать, товарищами по классу. Теперь я читаю книгу Герты Мюллер «Качели дыхания» о трансильванских саксах, выданных румынами русскому правительству в качестве невольников, и со страхом жду, когда же Герта Мюллер запараллелит немецкие обеды на глазах у голодных русских детей какими-нибудь равными по жестокости историями. Похожего, к счастью, пока не происходит, хотя немцы уже голодают. Правда, в их голоде есть странные обертоны. Большую часть дороги из Румынии до лагеря будущие лагерники пили. Когда румыны бросили им в вагон сушёную козу — они её спалили в печке. Когда румыны бросили им козу во второй раз — они поняли, что это пища, но сожгли и её. Коза хорошо горела. Странно, что немцы, живущие среди румын не знали об их пищевых предпочтениях. Странно и то, что за дни и дни пути они не проголодались настолько, чтобы посчитать сушёную козу пищей. «…когда у нас умерли от голода первые трое, я точно знал и кто именно, и очерёдность их смерти». Страница 92-я. Рассказчик их перечисляет, но называет совсем другие причины смерти: «…раздавленная между двумя вагонами …засыпанная в цементной банке …захлебнувшаяся в известковой яме …отравился синеугольным шнапсом». Страница 92-я. Герта Мюллер. Качели дыхания. Издательство «Амфора». Санкт-Петербург. Перевод М. Белорусца. Голод, конечно, сыграл свою роль в их судьбе. Русские подростки отмщены? Не знаю. Все эти погибшие, скорее всего, были сердобольными немецкими бабами и мужиками — погибшими ни за что. Не они мучили подростков Виталия Сёмина. Рассказчик романа говорит о том, как побирался по ближайшим к лагерю деревням — его кормили то картофельным супом, то за просто так одаривали носовым платком. Когда он с русским шофёром воровал кирпич на кирпичном заводе, то получал право есть вишню в его саду. Хотя вряд ли только за вишню он наносил урон советскому хозяйству. Рассказывая о разгрузке машин с углем, он говорит, что один бросок лопатой равнялся одному грамму хлеба. Чтобы разгрузить полуторку надо махнуть лопатой минимум тысячу раз — это килограмм хлеба. А он работал каждый день и упоение, которое он испытывал от работы, говорит о том, что его питание было достаточным. Есть ещё один немаловажный момент — рассказчик романа постоянно находит среди должных быть истощёнными послевоенных русских, а так же среди немецких пленниц людей толстозадых. Его ревность к размерам чужих бёдер и ягодиц не объясняется только голодом, но, в первую очередь, его гомосексуальностью — рассказчик романа — гомосексуалист, — однако его пристрастный взгляд позволяет увидеть картину жизни под новым углом: не все были голодны. А если и были, то не только немцы.

От императора до рыбака

Среда, Июнь 29th, 2011

А вдруг это розыгрыш? Вдруг это пародия в стиле «иностранец в России»? Имеется в виду книга «Религия и нравы русских. Анекдоты, собранные графом Жозефом де Местром и о. Гривелем». Она увидела свет в Санкт-Петербурге в прошлом году в переводе А.П.Шурбелёва в издательстве «Владимир Даль». Читатель — жертва розыгрыша, но граф Жозеф де Местр здесь ни при чём. О нет, это было бы слишком мучительным духовным упражнением. Пусть всё остаётся таким, как кажется — каким оно выведено в выходных данных: Жозеф де Местр, собиратель русских анекдотов, — пока не будет доказано обратное. Есть старая добрая русская рыбацкая традиция, которая будет подревнее любой традиции праворадикальной или консервативно-христианской, — по весне уноситься на льдине в море. В 1809-м году эта традиция тоже была соблюдена. Спасатели рыбаков выловили, но, пошли слухи: «…сначала сказали, что спаслись все, потом добавили, что все, кроме троих, потом — все, кроме двоих, и, наконец, все, кроме одного. Я расспрашивал повсюду …никто так и не узнал правды». Страница 102-я. Анекдот, который даёт Жозефу де Местру ещё раз укрепиться в своей правоте: существует «истина», — неизменная, неподвижная и известная — русские знают о ней, но скрывают. «…они нарочито лгут, чтобы отбить любопытство». Страница 101-я. Зачем им отбивать любопытство? «Полиция ничего не говорит или лжёт». Страница 102-я. А истина заключается в том, — о ней спустя двести лет уже можно говорить, — что спаслись все, а тот, которого посчитали погибшим — не утонул, а после дрейфа в бане угорел. Такая истина — динамичная. «Однажды император, губернатор, начальник полиции и офицер полиции рассказали одному моему знакомому уж не помню о каком мрачном событии. Каждый дал свою оценку, не совпадающую с оценками других». Страница 101-я. Хорошие у вас знакомые, граф! О рыбаках говорили, конечно, и нарочно в мнениях разошлись, чтобы графа запутать. Граф же видит, как из невысказанной истины неумолимо следует беспечность в разных своих проявлениях. Например, русские построили мост в Санкт-Петербурге, а того не предусмотрели, что на мосту «…кучер вполне может успеть что-нибудь украсть или даже перерезать горло человеку…» Страница 102-я. Не могли покороче мост подыскать. Из беспечности выводится «безразличие, особенно к бедам и страданиям человеческим». Страница 100-я. Но особенно к возможным бедам. В доме рухнула крыша. А в доме том два часа спустя должны были быть «…император, его брат, прусский король со своими двумя братьями, три или четыре других высокопоставленных лица, множество сановных лиц обоих дворов… Невозможно представить размах катастрофы, если бы таковая произошла. Тем не менее я не слышал, чтобы кто-нибудь обмолвился об этом хоть словом». Страница 103-я. А что здесь говорить? Упала же крыша. Всё. Удивительный народ — свободный, терпимый, трезвый, умный, насмешливый и как на подбор — от императора до рыбака.

О чём кричит начальник лагеря?

Вторник, Июнь 28th, 2011

Жозеф де Местр не понимает анекдотов о русском народе, которые сам же собрал. Возможно, не понимает намеренно, потому что понимание их подорвёт его убеждения. Наталья Трауберг в книге «Сама жизнь» упоминает о том, как она не понимала, живущий с ней рядом целый народ — советский: понимание она табуировала словом ryleau. То есть, скот. Нельзя понимать! Невозможно понимать. В девяностые годы ей пришлось в силу непреодолимых причин сблизиться с некоторыми представителями ryleau — она начала их слышать, но понимать так и не стала. Непонимание ради сохранения концепции: новые данные разрушат её, а она — сама по себе ценность. Нечто похожее происходит в романе Герты Мюллер «Качели дыхания». Издательство «Амфора». 2011-год. Санкт-Петербург. Перевод с немецкого М. Белорусца. Глава «Последняя капля счастья Ирмы Пфайфер» — случай как раз намеренного непонимания при встрече с русской действительностью. Вторая половина сороковых годов. Немецкий лагерь в Горловке, Украина, Советский Союз. Главный герой романа, он же рассказчик, работает на стройке. Происходит несчастный случай — работница падает в яму с известью. Она немка. Рассказчик — немец. Он слышит её крик: «Что-то вроде помогите-помогите или больше-не-хочу — толком не разобрать». Страница 69-я. Это первый случай непонимания: не понимает немецкий язык. У ямы оказывается начальник стройки, который закатывает истерику — размахивает лопатой, грозит, оправдывается, приказывает рабочим не подходить к яме, и так далее. Начальник кричит по-русски: что она сама упала, что рабочие видели, что саботажники должны умереть, раз они этого хотят — в общем, он выдаёт длинный и сложный текст. Рассказчик его понимает, хотя раньше говорил, что по-русски не понимает даже простых команд. Это второй случай непонимания — понимает русский язык, но так понимает, что читатель начинает подозревать начальника стройки в убийстве работницы. На вечерней поверке уже начальник лагеря устраивает истерику — орёт, брызгает слюной, бросает перчатки, ему их подают, он снова их бросает. Сцена дикая, русского офицера никак не украшающая — это да. Начальник лагеря кричит по-русски. О чём? Рассказчик его не понимает. Возникает подозрение и в отношении начальника лагеря — не сообщник ли он того начальника? Это третий случай непонимания — рассказчик снова не понимает по-русски. Весь вечер до самого отбоя немцы вынуждены были маршировать, перестраиваться, рассчитываться по номерам и так далее. За что их наказывали? Рассказчик молчит. Время спустя возникает версия случившегося: работница решила сократить путь, пошла по доскам над ямой и в неё упала. Есть свидетели — немецкие строители. Но рассказчик не понимает и на этот раз: «…предполагать можно разное. Но знать наверняка ничего нельзя». Страница 71-я. Конечно. Но при этом, несмотря на упрямое непонимание рассказчика, ясно видно, что гибель работницы не была делом похвальным — отсюда истерики, — наших начальников ждут неприятности. Но, если это признать, появится новое знание, а настроение и сама концепция романа рухнут. Стоять до последнего — не понимать.

Соль

Вторник, Июнь 28th, 2011

Анекдотов о русском народе собрал книжку — ни одного не понял. В чём соль, — объяснял, — всё неправильно. Посмеялся — невпопад. Всё спорное трактовал в пользу любимой тенденции. Жозеф де Местр, да. Основатель какой-то там великой политической традиции, локальный смысл которой заключается, по-видимому, в том, что русскому народу не повезло с духовенством, а тому — с государством. Отсюда, как видно, должно последовать предложение русскому народу лучшего духовенства и лучшего государства. Почему бы не предложить ему сразу сделаться другим народом? «Анекдоты, собранные графом Жозефом де Местром и о. Гревелем». Издательство «Владимир Даль». Санкт-Петербург. 2010-й год. Перевод с французского А.П. Шурбелёва. О другом анекдоте — о неверном понимании Жозефом де Местром смысла стычки графа Строганова с торговцем серебром, — нам уже на днях пришлось говорить, но вот новый случай: «…в одном кабаке заспорили между собой два молодых человека. Когда дело дошло до взаимных оскорблений, один обозвал другого «поповичем», однако последний, защищаясь, сказал: «Это неправда, я сын пахаря» (т. е. крестьянина)». Страница 29-я. Жозеф де Местр благоразумно не комментирует этот анекдот прямо, но он помещает его как раз в границах высказанного им тезиса о низком авторитете духовенства — мол, для крестьян звание «поповича» — оскорбление. Чтобы убедить в этой глупости французского читателя ему пришлось прибегнуть к ссылке на качество источника: «…в одном из лучших домов Санкт-Петербурга русские рассказывали мне…» этот анекдот. Страница 29-я. А отчего же не рассказать, коли слушают? Вот тайцы тараканов для туристов сушат — так что же не сушить, коли покупают? Ясно, что товарищ «сына пахаря» назвал его поповичем для смеха. Для какого смеха? Может быть, «сын пахаря» мудрёно что-нибудь объяснил. Или не вовремя выказал свою эрудицию. Товарищ намеренно завысил социальное положение своего оппоненнта. «Ну ты, брат, попович!» — когда он крестьянский сын. «Ну ты здоров!» — когда человек не здоров. «Ну ты стратег!» — когда человек глупостей наговорил. Русские «в одном из лучших домов» могли и над этим посмеяться. И над тем, что «сын пахаря» начал объясняться в том, что он не попович. Над тем, что «сын пахаря» оказался занудой. И ещё над тысячью других смыслов, которых мы не знаем, потому что Жозеф де Местр сделал из них только один, политический: даже крестьяне презирают своё духовенство. Куда уж ниже падать? При этом, возможно, Жозеф де Местр понял иронию кабацкой перепалки, но посчитал её недопустимой, поскольку пленён иерархиями, в которых крестьянин не может помыслить о такого рода насмешке. То есть, всё таки, анекдота не понял — бывает. Но какие грандиозные выводы из этого делаются: о введении католичества в России «против расползания демократии и религиозного равнодушия», «об опасной недисциплинированности церкви». Выводы взяты мною из предисловия к книге. Посмеялся.

Понабрали

Понедельник, Июнь 27th, 2011

Когда немцы забирали в рабство русских, они отбирали среди них лучших, здоровых молодых людей, а когда им самим пришлось отдаваться в рабство, то из себя они выделяли лишь больных, старых, да немощных. Могу предположить, что к январю 1945-го года, когда начинается действие романа Герты Мюллер «Качели дыхания», среди немцев здоровых уже не осталось, но это предположение не соответствует расхожим представлениям о том, как немцы русских перебили, сами остались целы, а войну проиграли. Главный герой романа, — у которого есть, между прочим, реальный прообраз — семнадцатилетний румыно-немецкий поэт Леопольд Ауберг, рассказывает о тех, с кем ему пришлось провести пять лет на русской каторге. Он упоминает, например, «глухую Митци» или некую Катарину Зайдель, которая «…была слабоумная и все пять лет не понимала, где находится». Страница 43-я в романе Герты Мюллер «Качели дыхания». Издательство «Амфора». 2011-й год. Санкт-Петербург. Перевод М. Белорусца. Не похоже, что несчастная Катарина была единственной больной в этом лагере. Немецкие алкоголики умирали здесь от «…синеугольного шнапса». Страница 43-я. Румынские и русские полицейские — «русские полицейские» — это словосочетание из романа Герты Мюллер — по-видимому, в случае невыполнения плана по рабству хватали первых попавшихся под руку привокзальных женщин: «…мы все — немцы, и забрали нас из дому. Всех, кроме Корины Марку, которая явилась в лагерь с завитыми локонами, в меховом манто, лакированных туфлях и брошью в виде кошки на бархатном платье. Ночью на вокзале …её, румынку, схватили солдаты, конвоировавшие наш состав, и втолкнули в телячий вагон. Нужно было, наверное, прикрыть ею прореху — включить в список вместо кого-то, умершего по дороге». Страница 43-я. Оставляем домыслы о списке и замещении умерших на совести рассказчика, но оставляем главное — она не была работница. Она погибла. Вопиющий случай произошёл с неким Давидом Ломмером, евреем. Он и «…знать не знал, почему его внесли в русские списки как немца». Страница 43-я. Человек потерял семью во время холокоста, бродяжничал, а румыны отправили его на русскую каторгу. Как бродягу, по-видимому. За Ломмера, правда, заступились люди в каракулевых шапках — увезли его из лагеря. А ведь другие погибали ни за что. Например, некий капо Притулич в лагере сделался боссом, но в лагерь он попал вовсе не из-за большого ума. Рассказчик называет его глупцом. Главный герой-рассказчик романа тоже пример: семнадцать лет, безотцовщина, поэт, гомосексуалист — лагерь. Существовали, по-видимому, механизмы, чтобы выдавливать таких как он из общества. Он был даже рад отправиться в лагерь, потому что видел как обходятся с такими как он на его родине, но быстро понял, что попался. Глава, в которой он описывает своих солагерников, называется «Сомнительная публика»: проститутки, алкоголики, подростки, больные, старики и, возможно, уголовные преступники. Вывод: или румынские полицейские и немецкие общины всучили русским худших работников из возможных — тогда они молодцы, или порабощать среди немцев было некого — тогда и сказать нечего.

Параллели

Воскресенье, Июнь 26th, 2011

Читаю роман Герты Мюллер «Качели дыхания» и ищу оправдания. Точнее, самооправдания. Находить их нелегко: дело в том, что русские в этом романе далеко не так хороши, как я привык думать. Во-первых, — а события в романе начинаются в самом конце войны и длятся, по-видимому, в течение пяти лет, — русские в своих действиях исходили из принципа коллективной ответственности. Каждый отдельный немец с их точки зрения, где бы он тогда ни находился, да хотя бы в Румынии, по возможности должен был понести наказание за преступления немецкого фашизма. Да пусть этот немец будет семнадцатилетним трансильванским саксом, маленький народ которого по глупости своей однажды причислил себя к германской расе, а расплачиваться за это пришлось ему — поэту и гомосексуалисту. Германская раса — вещь как будто совершенно измышленная, но вот поди же ты — как раз из-за принадлежности к ней человека везут в телячьем вагоне в Россию и везут именно те люди, которые эту германскую расу объявляли ненаучной, то есть сами русские. Если бы они действительно считали её выдумкой — роман Герты Мюллер не был бы написан. Во-вторых, чтобы отправить трансильванского сакса в Россию, русские действовали заодно с румынами, которые ещё недавно преследовали евреев и при этом работали так споро, что, по свидетельству, например, Ханны Арендт, даже эсэсовцам приходилось их урезонивать и усовещать. Румынский филиал холокоста был одним из самых страшных в Европе в первую очередь в силу своего стихийного, народного характера, но русских, кажется, больше волновало то, что румыны вовремя перебежали на их сторону, а не какое-то там отвлечённое возмездие. В любом случае, сотрудничество с недавними преследователями евреев в деле преследования уже немцев бросает тень на светлый образ русского народа. В-третьих, несмотря на гуманистическую риторику, русские, как только представилась возможность, сделали именно то, против чего они как будто протестовали, точнее, умирали, а именно: захватили полон. На место ост-арбайтеров поставили вест-арбайтеров. Вообще, Герта Мюллер на каждый упрёк немцам, сделанный когда-либо русской военной пропагандой и, в том числе, русской литературой, отвечает какой-либо параллелью. Например, на расхожее описание немецкой речи как «лающей» отвечает дерзкой антирусскоязычной выходкой на странице 29-й: «…в русских приказах слышалось, как скрежещут и скрипят х, ч, ш, щ. …спустя какое-то время приказания звучали для нас только как беспрерывное чихание, сморкание, хрипение, откашливание, сплёвывание — то есть как отхаркивание. …русский — простуженный язык». Герта Мюллер. Качели дыхания. Издательство «Амфора». 2001-й год. Санкт-Петербург. Перевод с немецкого М. Белорусца. Со зла, конечно, написала. Немецким концлагерям она находит параллель в русских концлагерях. Немецким принудительным работам — русскую каторгу. Русским унижениям — немецкие унижения. Трудно что-то возражать на это, но, конечно, можно, если чертить другие параллели, ещё более толстые, указывая на количества, на число погибших — у нас оно больше, значит, вы неправы. Какое дело до этого, например, юному немцу, которому пришлось пять лет голодать и тяжко работать в России? Получается, что никакого.

Граф, торговец и французский мыслитель

Суббота, Июнь 25th, 2011

Граф Строганов и торговец. История из книги «Религия и нравы русских. Анекдоты, собранные графом Жозефом де Местром и о. Гривелем». Издательство «Владимир Даль». Санкт-Петербург. 2010-й год. Перевод А.П.Шурбелёва. «Старый граф Строганов недавно приобрёл столовое серебро у одного петербургского торговца. Заплатив ему, он сказал:: — А теперь, мой друг, когда я тебе уже заплатил, скажи-ка мне, насколько ты меня обманул? Скажи по совести». Торговец замялся. — Я вижу, братец, ты здорово меня надул. А почему бы тебе не остаться честным и не удовольствоваться разумной ценой? — Так что тут поделаешь, господин граф, — ответил купец. — Я ведь русский». Страница 85-я. Граф хотел побить торговца палкой «…за столь непочтительный отзыв о нашем народе», но, тем не менее, замечает Жозеф де Местр, он сам «…это рассказывал, и все слушавшие смеялись». Страница 85-я. То есть не побил. Во всех отношениях прекрасная история. Жозеф де Местр приводит её в рамках представлений о неправильном воспитании русского народа, вызванного слабостью духовенства: русский торговец открыто признаёт, что он «надул», то есть он мошенник, граф Строганов это признание тиражирует, а слушатели смеются, то есть, как будто одобряют порок. Однако, если следовать логике Жозефа де Местра, получается, что у русских вызывают смех совершенно расхожие, обыденные вещи — их собственное мошенничество. А значит, к прочим русским порокам добавляется ещё один — тупоумие. Но смею думать, что если среди слушателей графа Строганова нашёлся хотя бы один русский, то смеялся он совсем над другим. Когда торговец сказал «Я ведь русский», он не имел в виду, что он «не француз», или «не немец», он хотел сказать только, что он русский как, вероятно, и граф Строганов. Русский, в свою очередь означает, что он человек, потому что русский суть человек — человек православный, как, опять же вероятно, и граф Строганов. Кратким предложением, состоящим всего лишь из трёх слов, торговец уравнял себя и графа в отношении человечности, веры и этничности и вернул тому обвинение в надувательстве. Ведь граф был не такой уж оболдуй, как может показаться из этой краткой истории, — у него были свои рыночные технологии, в том числе, демагогия о честности и разумной цене. И на крайний случай палки. Но как раз палками граф Строганов не воспользовался. Если бы он побил торговца в ответ на его «Я ведь русский» — в его русскости как раз могли бы возникнуть сомнения. Над чем, таким образом, смеялись графские слушатели? Торговец в условиях морального давления и угрозы физической расправы прибыль сохранил, графа наставил и даже его укорил, а граф всё понял и душевно это принял. Полезно иногда быть русским. Граф Строганов умница. Торговец умница. Жозеф де Местр французский мыслитель.

Три новые книжки, точнее, четыре

Четверг, Июнь 23rd, 2011

Купил книжек, да забыл похвастаться. Роман, вот, Роберто Боланьо «Третий Рейх» купил. Два издательства — Астрель и Corpus. 2011-й год. Перевод Валерия Капанадзе. 350 руб. 00 коп. наличными. Беглый осмотр романа ясных ответов не дал — это хорошо, но можно всё-таки сказать, что действие его происходит в Барселоне, где обосновалось общество, играющих в некую стратегическую игру. Главный герой как раз играет за Третий Рейх. Игра каким-то образом влияет на жизнь героев и, может быть, становится реальностью для них. Что-то, предполагаю, вроде «Джуманджи», но на примере не животного мира, а европейской истории. «Говоря конкретнее, Горелый получал инструкции как лучше противостоять тому, что он считал неминуемым вторжением в Россию! Я закрыл глаза и попробовал молиться, но не смог. И решил, что безумие уже никогда не покинет мой мозг». Страница 205-я. Причины покупки этой книги: я уже читал роман Роберто Боланьо «Чилийский ноктюрн» и мне понравилось; хорошее название; издатели подгадали к 22-му июня; на ощупь книга приятная; запах переплёта тоже очень хороший; попала в цель рекомендация одной американской газеты, которая вынесена на обложку: «…один из крупнейших и влиятельнейших современных писателей». Как они меряют крупнейших — понятно, но как они меряют влиятельнейших? Ах, да всё равно. Однако при этих причинах покупка романа Роберто Боланьо производит впечатление свободного поступка свободного человека, ориентированного на свои собственные предпочтения. Двуязычный сборник стихов Германа Гессе «Кризис», который поначалу тоже выглядел свободным посланцем из эмпиреев, по прочтении превращается в отсылку к сборнику Эдуарда Лимонова «К Фифи», которого покупка тоже не кажется мне вполне свободной, но заданной. «…от юности твоей вдруг стало жутко. / Чего ищу в объятьях красоты, / На девичьей груди и на коленях, / Старик, чьи дни без счастья долго тлели?» Страница 31-я. Издательство «Текст». Москва. 2010-й год. Перевод Елизаветы Соколовой, Соломона Апта и Оксаны Волковой. 229 рублей 00 копеек. Или вот ещё: «…нет, чтобы, дрожа от счастья, / Юных дев сжимать в объятьях, / Мы читаем всяких Гёте». Страница 171-я. Всяких Гессе. И так далее. И много другого подобного. А вот такой же двуязычный сборник Збигнева Херберта «Избранное», похоже, выпал из ассоциативных цепочек полностью, хотя только время покажет, так ли это. Например, рассказчик в одной из повестей Дениса Осокина уверяет, что знает польский и знаком с польской жизнью. Как бы эти две близкие по времени покупки не оказались связанными между собой. Издательство «Текст». Москва. 2010-й год. Предисловие Анатолия Ройтмана. Нет смысла что либо цитировать — ничто из него не перекликается с другими книгами. Хотя, конечно, конечно… время покажет. И наконец, купил книгу «Религия и нравы русских. Анекдоты, собранные графом Жозефом де Местром и о. Гривелем». Перевод А.П.Шурбелёва. Санкт-Петербург. Издательство «Владимир Даль». 2010-й год. Но об ней уже говорилось. Что же читать? А читать надо роман Герты Мюллер «Качели дыхание», хотя нет… отложу-ка этот вопрос до завтра. Или до послезавтра — до новых покупок.

Странно

Среда, Июнь 22nd, 2011

Много странного есть в книге Натальи Трауберг «Сама жизнь». Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Санкт-Петербург. С восхищением она рассказывает о литовском католическом священнике, который развлекался ковкой свастических символов — крестов, вписанных в солнце. Он красиво определял литовское католичество, как «национализмус и язычество». Странно не то, что он ковал — странно то, что она, последовательная христианка, языческим восхищалась. С благодарностью она говорит о людях, которые в течение полувека помогали её семье, после социального падения её отца. Помощь — это не странно. Странно, что несколько лет спустя мы находим её отца и её саму в составе какой-то советской делегации в Лондоне. И странно, что она ту помощь душевно принимает, хотя случай с отцом в конце концов оказывается лишь неприятным эпизодом. Странна длительность этой помощи — полвека. Странно, что человек, называющий себя противником всего советского, оказывается при этом работником идеологического предприятия — крупного советского издательства — и туристом в Лондоне в начале шестидесятых годов. В Лондоне она попадает под присмотр советских спецслужб — это не странно, — но странно, что ей позволяют сбегать из-под опеки, посещать какие-то издательства, разговаривать с интересными людьми и гулять в одиночестве. Не странно, что самыми счастливыми годами в своей жизни она называет вторую половину сороковых и почти все пятидесятые до рождения детей — кто же не был счастлив в молодости? Странно, что при этом она отказывает всем остальным в счастье университета и бессемейной вольности, говоря, что пятидесятые годы советской эпохи лучшие, а всё остальное — мрак. Детство — время полной зависимости от чужой воли — это тридцатые. Гормональная отроческая буря — сороковые. И лучше о них ничего не говорить. Зрелость — это шестидесятые, семидесятые и начало восьмидесятых: семья, труд и прочее, мерзкое — Брежнев да Олимпиада. Юность и старость, по её словам, лучшее время жизни — у неё они совпали с пятидесятыми и девяностыми. Сначала ты молод и тебе хорошо, а потом у тебя появляется время, ты вспоминаешь о молодости и тебе снова хорошо. Гордыня человеческая — объяснять историю собственной физиологией. Хотя, конечно, Советская власть, как, впрочем, и всякая друга, обещала больше, чем просто жизнь — она обещала бессмертие и вечную молодость. А Наталья Трауберг рано поняла, что обещанное исполнено не будет. Отсюда её неприятие культа героев — парашютистов и физкультурниц. Отсюда, наверное, и христианство. Всё это не странно. Странно, что при этом она не замечает, как новое время обещает тоже самое, только посредством таблеток и хирургии. И однажды этому времени будет предъявлен счёт — обещали. Но вот главная странность: это книга рассказана человеком, который как будто не просто не любил Советскую власть, но, кажется, душевно всю жизнь только этим занимался. Ни одного отступления не сделал. Физически, например, переводил, а душевно — всегда не любил. Невозможно в это поверить. Неправда это, хотя неправда странная.

Союз неделимый

Понедельник, Июнь 20th, 2011

Нет ничего более полезного для советизма, чем чтение антисоветских книжек. А для укрепления скептицизма, если такое возможно, нет ничего более укрепляющего, чем томик-другой душеспасительной беллетристики. Утверждение верное для многих тупых, по словам Натальи Трауберг, дихотомий. Её книга «Сама жизнь» из таких — действует прямо противоположно заложенным в ней интенциям. С антисоветской и религиозной пропагандой происходит та же беда, что и с советской, и с атеистической: какой-то фокус скрыт во всех этих способах говорения. Обижать человеческую порочность при этом не следует: ищите для оправдания пропагандистских бюджетов другие причины. Конечно, можно представить себе, что антисоветская пропаганда суть пропаганда советская, и наоборот, но это слишком хитро. Прямота вызывает больше уважения, чем любая хитрость: «Я же монстр, я не кокетничаю, я на самом деле монстр. Мне так было плохо при советской власти, что я вообще не могу страдать от чего-либо, что её ослабляет. Разделился ссср — и слава тебе, Господи. Пусть меня убьют за это, могу пострадать за хорошее дело», — заявляет Наталья Трауберг на странице 430-й своей книги. Ну так и надо было с этого начинать! ссср — это советское, советское — это, кроме всего прочего, жестокое обращение с Церковью, выбивающееся, если верить Наталье Трауберг, из рамок русского. А это как раз странно. Купил под её влиянием книгу «Религия и нравы русских» Жозефа де Местра. Его можно считать основателем учения, которого, по-видимому, следует и Наталья Трауберг. Жозеф де Местр, например, пишет: «Именно печально известный Пётр III обобрал духовенство. …в соответствующей преамбуле грабительского указа было сказано, что исполнению духовных обязанностей Церкви, царствие которой не от мира сего, не должно мешать управление земными благами и т. д. …Пётр III отнял у церкви …миллион душ, или крепостных, а точнее говоря, девятьсот с лишним тысяч». Страница 27-я. 2010-й год. Издательство «Владимир Даль». Санкт-Петербург. Перевод А.П.Шурбелёва. 218 рублей 00 копеек. Жозеф де Местр говорит об отношении русского народа к духовенству, из которого становится ясно, откуда взялись, например, богоборцы, если иметь в виду материальную сторону дела. Всегда были. Богоборчество не необъяснимое советское извращение, а вполне себе русская традиция, и не только русская. Жозеф де Местр с горечью говорит о словах преамбулы: «…через тридцать лет то же самое сказали в другой стране, и это всегда будут повторять всюду, где пожелают сделать нечто похожее». Страница 27-я. «Будут»! Как будто до этого Петра никто ничего похожего не делал — патент не наш, извините. Отсюда следует простой, но, может быть, неприятный вывод, которого Наталья Трауберг пыталась избежать в своей книге, выводя из советского всё ею любимое, в том числе и русских: советское — это русское. Русские не дистиллируются. Советские не выпадают в осадок. Один это народ. Неделимый.