Archive for Май, 2011

Голова шоколадного зайца

Вторник, Май 31st, 2011

Если бы у меня не было собственного детства, я хотел бы быть внуком французского герцога, пусть даже внуком-коммунистом, и никогда дочерью советского кинорежиссёра, лауреата Сталинской премии, пусть и дочерью-христианкой, и это при том, что перекличка между мемуароманом Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради» и воспоминаниями Натальи Трауберг «Сама жизнь» продолжается, то есть продолжается сближение между семьями французской и советской аристократии и до такой степени, что кажется уже, а не всё ли равно где быть — в советской Москве тридцатых, сороковых и пятидесятых годов прошлого века или во французской деревне того же времени, — как вдруг возникает несколько резких советско-французских диссонансов. Что послужило основой для них? «…с конца 1941-го года по 6 июня 1944-го (кстати, день высадки союзников в Нормандии) мы жили в эвакуации в Алма-Ате, в двухэтажном новеньком доме, который казахское начальство отвело лауреатам. Можно назвать его и трёхэтажным: был полуподвал, в котором жили нелауреаты… и студийные инженеры». Страница 52-я. Наталья Трауберг. Сама жизнь. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Лауреатно-подвальная стратификация согласуется с иерархиями дома д’Ормессонов, со всеми его апострофами, немецкими, родственными им «фон унд цу», со всеми его русскими родственниками, погибшими от рук большевиков, за тем немалым исключением, что д’Ормессоны были воинами и в 1944-м году вовсю сражались против немцев. Аристократия служилая военная или, точнее, хранящая память о том, кто она такая, и аристократия служилая, но художественная. Служилая богема. Отсюда диссонанс: «..в Питере, смущённая тем, что я не могу или не хочу отъесть голову у шоколадного зайца, она [мама] срочно вызвала психиатра, и они порешили на том, что в раннем детстве я упала с качелей. …в 1953-м-1954-м …в Москве, мама снова за меня принялась. Каким-то чудом ей удалось зазвать домой Вольфа Мессинга…» Страница 25-я. Вольфганг Мессинг оказался мудрецом и посоветовал, в общем, перетерпеть. Но дело в том, видите ли, что я тоже не могу отъесть голову у шоколадного зайца. У меня, конечно, есть рациональные самооправдания: первое и более слабое, — мне кажется, что поедание шоколадных зайцев равно производству извести из мраморных статуй или шитью штанов из живописных полотен, и второе и более сильное — мне кажется, что во время производства шоколадных зайцев, работники трогают их руками. Но это не так уж важно, важно другое: никто и никогда не обращался к психиатру по поводу того, ем я шоколадных зайцев или нет. Я, вообще, не могу вообразить никого, настаивающего на том, чтобы я отгрыз голову у шоколадного зайца. Чувствую себя воспитанником свободной педагогической системы. И тем более, не могу вообразить за этим занятием никого из д’Ормессонов, которые, будучи охотниками и воинами, скорее могли потребовать отгрызания головы у живого зайца, чем у шоколадного. До определённого поколения Маркс, Гитлер и Фрейд были им одинаково чужды. То ли тоталитаризм так глубоко проник в Траубергов, то ли они в него.

Перекличка

Понедельник, Май 30th, 2011

Перекликаются воспоминания Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради» и воспоминания Натальи Трауберг «Сама жизнь». Например, основателем рода д’Ормессонов был крестоносец Елеазар. Наталья Трауберг пишет о своём отце, режиссёре, лауреате Сталинской премии 1941-го года, полученной за трилогию о Максиме: «…отца вполне законно звали Леонидом, но как-то по-священному — Елеазаром. (Не знаю, когда оно даётся — при обрезании, что ли?)» Страница 21-я. Издательство Ивана Лимбаха. 2009-й год. Санкт-Петербург. Сама мемуаристка, при этом, была крещена и воспитывалась няней и бабушкой христианками. Иудео-христианскую среду описывает Жан д’Ормессон. Еврейские родственники, еврейские учителя, вовлечённость в еврейскую проблематику начала прошлого века, например, в дело Дрейфуса: сначала против Дрейфуса, потом через чувство стыда за него и на весь век. Это было изживание дедовского антисемитизма, который до конца так и не был изжит, а трансформировался то в нацизм внуков, то в мусульманский экстремизм правнуков. Не исключено, кстати, что пращур Жана д’Ормессона был не столько французским рыцарем, завоевавшим Иерусалим, сколько левантийским рыцарем, завоевавшим Францию: семья д’Ормессонов обладала прекрасным воображением. Трауберги, однако, могут дать им фору, если судить по Сталинской премии. Возможно, через тысячу лет в памяти потомков Леонид Трауберг тоже сделается крестоносцем — в конце концов, он был одесситом, покорившем Москву. Из семейной мифологии «покорения» возникает чувство отторжения окружающего мира: д’Ормессоны были монархистами среди республиканцев, аристократами среди буржуа, земледельцами среди промышленников, христианами среди атеистов, консерваторами среди прогрессистов. При этом, когда это было необходимо, они отдавали свои жизни за республику, имея, правда, в виду Францию как таковую. Ситуация схожа, по крайней мере, с детскими чувствами Натальи Трауберг: верующие среди неверующих, чистые среди нечистых: «…тяга к опрятности [была] …немалым вызовом тому, что нас окружало». Страница 13-я. Богатые среди бедных: «…ходила я не в байковых штанах из-под юбки, а в торгсиновских изделиях, напоминающих картинки из книжки «Мистер Твистер». Страница 12-я. Хотя, конечно, были люди, одевавшиеся получше. Одежда д’Ормессонов, в силу их консерватизма, тоже оказывалась предметом для насмешек, но они научились меняться и чаще, что касается одежды, были образцами для других. Общее так же для Жана д’Ормессона и Натальи Трауберг — чувство имущественного упадка семьи. Дед Трауберг был книгоиздателем, отец режиссёром, она, по её словам, в начале пятидесятых годов уже нищенствовала. Жан д’Ормессон тоже говорит об упадке, правда, упадок этот, даже в самых низших формах своих, для большинства людей недостижим с финансовой точки зрения. Дед Жана д’Ормессона после десятилетий мучительных размышлений допустил в родовом замке телефон, водопровод и ванные комнаты, а Наталья Трауберг начинает свои воспоминания с инвективы против парашютисток и полярников — нелёгкие у них были отношения с техникой. При этом, несмотря на отчуждение от внешнего мира, и д’Ормессоны и Трауберги служили ему: д’Ормессоны умирали, когда было надо на полях сражений, Трауберги писали книги и снимали так необходимые тогда фильмы.

От недостойного слышите

Понедельник, Май 30th, 2011

Прочитанная книга изменяет будущее. До чтения мемуаромана Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради», например, мне хотелось прочесть некоторые книги, а по прочтении его — уже не хочется. Будущее изменилось. Последняя прочитанная книга, поскольку она находится на самой вершине прочитанных книг, главная. Потом она, скорее всего, скатится к подножию, но сейчас она пик Чтения. Она ориентир. Из книг, которые  сейчас под рукой, у книги Жана д’Ормессона есть связь с воспоминаниями Натальи Трауберг «Сама жизнь»: католицизм, неприятие технического прогресса и некоторые мелкие подробности, например, легенда из времён гражданской войны в Испании о зверствах тамошнего Народного фронта. Книга Натальи Трауберг при этом мною только просмотрена. Жан д’Ормессон отменил большую часть возможного ещё вчера чтения. Пришлось купить новые книги, которым он не препятствует быть прочитанными. Во-первых, книгу «Большие пожары: роман 25 писателей», состоящую из 25 глав, написанных 25  советскими писателями, и одного предисловия, написанного Д.Л. Быковым. Печатался роман в 1927-м году в «Огоньке». Плохо, что не в 1925-м. И купил я его за 30 рублей. Плохо, что не за двадцать пять. Число двадцать пять очень советское — из-за юбилеев, я думаю. «…лично меня всякая старая газета больше всего удручает тем, что, оказывается, всё так и было! …моё поколение, выросшее под лозунгом «Нам много врали» …Но открываешь старую подшивку — и в ужасе убеждаешься, что всё было именно так, как было: нам не врали, знакомые штампы на лицо», — пишет Д.Л. Быков на странице 10-й. Издательство «Книжный клуб 36.6» Москва. 2009-й год. Оставляем в стороне оценочные суждения, и получаем  удивление и, может быть, восхищение перед советской историей. Запомним этот момент. Во-вторых, роман Альфреда Дёблина «Горы моря и гиганты». Перевод Татьяны Баскаковой. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2011-й год. Роман при беглом даже осмотре заставляет трепетать и неметь. А краткое предисловие переводчика вообще погружает в транс: «…мне не удалось найти никаких сведений о первом переводе «Гор морей и гигантов» на русский язык, кроме упоминания этой книги в статье П. Виноградова «О некоторых методах вражеской работы в печати» (из сборника «О методах и приёмах иностранных разведывательных органов и их троцкистско-бухаринской агентуры». Страница 5-я. П.Виноградов вкратце пересказывает роман: …события развёртываются в XXIII-XXVII столетиях. …о существовании ссср автор не упоминает. Народы, населяющие территории нашей страны, по воле «утописта» Дёблина, стираются с лица земли мистической стихийной силой уральской войны». Страница 5-я. Что за уральская война? «Судя по всему, тираж книги был очень тщательно уничтожен», — замечает Т. Баскакова. Свой перевод она посвящает первому, неизвестному переводчику романа. А если его не было вовсе? 718 рублей 50 копеек. И наконец, чтобы родная история и вовсе показалась восхитительной, купил роман-воспоминание Герты Мюллер, нобелевского лауреата 2009-го года, «Качели дыхания», повествующий о румынских немцах, отправленных после войны на каторгу в ссср. Как это всё необычно, невероятно и, в хорошем смысле, несуразно. Я не достоин своей истории.

О роли русофилов в истории России

Понедельник, Май 30th, 2011

И прежде всего, европейских коммунистов. Проявившейся наиболее ярко в тридцатые и сороковые годы прошлого века. Коммунистом был брат Жана д’Ормессона, автора мемуаромана «Услады Божье ради». Коммунистом был дядя великого австрийского писателя Томаса Бернхарда, о котором Томас Бернхард рассказал в книге воспоминаний «Всё во мне…» Джон Бэнвилл в близком к документальному романе «Неприкасаемый» повествует о группе англичан, работавших на советскую разведку и испытывавших как будто симпатии к коммунизму. Из этих книг становится ясно, что европейский коммунизм тридцатых и сороковых годов был политической практикой, напрямую связанной с подготовкой, ходом и завершением Второй мировой войны. Как, по-видимому, и европейский фашизм. Смысл этой практики заключался в поиске и закреплении союзников. Идеальная с этой точки зрения ситуация сложилась в тридцатые годы в семье д’Ормессонов: кто-то из них симпатизировал нью-йоркской бирже, кто-то обожал нацистов, кто-то вступил в компартию. Коммунизм, фашизм, либерализм для д’Ормессонов были эмоциональными присосками, позволяющими находить и удерживать друзей. Но когда друзья и враги определились, все взяли в руки оружие и принялись сражаться за Родину. За свою. Как они её понимали. Но не за идеи светлого или расово чистого будущего. Одному из д’Ормессонов, правда, пришлось отказаться от своих духовных привязанностей — не трудно догадаться, что тому, который был фашистом. Во время подписания русско-немецкого договора о ненападении в его шкуре побывал коммунист — в том момент казалось, что его усилия по приманиванию русских  оказались напрасны, но вскоре коммунист воспрянул духом, и пребывал в нём до «секретного» хрущёвского доклада 1956-го года, который можно рассматривать, как инстинктивную попытку русских избавиться от чрезмерно размножившихся друзей: война давно закончилась, идите по домам. Тяжело, согласно Джону Бэнвиллу, переживали русско-немецкий договор и английские разведчики, симпатизировавшие русским. Хотя, если представить, что они действительно желали русским добра, они должны были радоваться миру, которого те достигли. Дядя Томаса Бернхардта, немец-коммунист, подобно французу-фашисту тоже держался своих убеждений только до начала войны: как только война началась, он взял в руки винтовку и отправился на Кольский полуостров. Он привозил в родной Зальцбург экзотические сувениры — рога северных оленей, — чтобы порадовать родных. Тот ещё был охотник на оленей. Роль русофильских вообще и коммунистических групп в частности заключалась, таким образом, в том, чтобы заставить русских занять выгодную европейским народам военную и политическую позицию, а не ту, которая была выгодна самим русским. Соотношении инстинктов и расчёта оставляем в стороне. В русофильстве преуспели французы и англосаксы. Англосакские двойные агенты втянули русских в войну, французские коммунисты и русофилы избавили свою родину от репараций и контрибуций, которых она вполне заслуживала. Молодцы! Надеюсь, что наши современные англофилы, франкофилы, а так же расофилы, так же, как коммунисты и русофилы прежних времён, вольно или невольно — неважно, но подталкивают предметы своих воздыханий к занятию положения наиболее удобного для любви.

Битва мифологии с фантастикой, или В окружении подделок

Пятница, Май 27th, 2011

Материальные свидетельства существования семьи Жана д’Ормессона, о которой он рассказывает в книге «Услады Божьей ради»,  отсутствуют. Не было семьи с тысячелетней историей. Родовой замок существовал, но насколько «родовой» — вопрос. Во время продажи его выяснились, что в замке не было вещей, которые на момент продажи были старше пятидесяти лет, то есть конец девятнадцатого века для д’Ормессонов — глубокая древность. Замок, если сказать правду, был старой, подгнившей и захламленной дачей, полной, вывезенной из городской квартиры, мебели и старых журналов. «…мы уже ничего не испытывали, находя в шкафах разбитые вазы и разрозненные подшивки журнала «Иллюстрасьон» за давно прошедшие годы. В них можно было обнаружить среди портретов немецких принцев крови и принца Уэльского, между информацией об окончании дела Дрейфуса и о первых аэропланах, фотографии наших прабабушек в невероятнейших платьях…» Страница 451-я. Жан д’Ормессон. Услады Божьей ради. Москва. Этерна. Перевод В.А. Никитина. Жан д’Ормессон не находил сил, чтобы расстаться с этими древними богатствами: его более мужественные браться отбирали у него подшивки газет и отправляли их в мусорное ведро. Семейные реликвии. Конечно, находились в замке и портреты кисти Шампеня, и комоды в стиле Людовика XV, и старинные часы. Но «…приезжали вежливые и очень мудрые люди», — эксперты, — «которые обходили все залы», склонялись над богатствами, накопленными семьёй за тысячу лет, и одним лишь взглядом своим уничтожали сокровища. Конечно, они играли на понижение, но не на тысячу же лет: «…в их замечаниях и взглядах читалось восхищение великолепием мест и лёгкое презрение к посредственности собранных там предметов». Страница 453-я. Истина выяснилась настолько неприглядная, что дедушке пришлось едва ли не извиняться перед своими потомками: «…дедушка вспоминал, что во время разделов имущества предшествующими поколениями …отдал кому-то …две картины Гейнсборо, другому — три кресла работы Жакоба и Ризнера, третьему — коллекцию фламандских гобеленов. …ничего не осталось от золотого сервиза, подаренного Петром Великим, ничего от тридцати шести кресел, обитых гобеленами, на которых мифологические герои сражались с фантастическими животными. …оказывается, мы жили в окружении подделок. …отменный вкус, которым мы так гордились в нашем роду, развивался в окружении фальшивых предметов. …портрет… в котором мы упорно угадывали кисть Риго, рассмешили посетителей, и они посоветовали нам поскорее отделаться от него на каком-нибудь провинциальном аукционе». Страницы 453-я и 454-я. Впрочем, несколькими строками ниже Жан д’Ормессон всё равно называет кресла «старинными». Правильно делает, конечно, потому что «старинное» — это скрепа, но удивляет его нахальство: семья в трёх поколениях объявляется имеющей тысячелетнюю историю. И Гейнсборо их был поддельным, если был, и Петра Великого дедушка выдумал, и замок построили сто лет назад, если не позже, и самим французам двести лет, а то и меньше. Жан д’Ормессон выдумал себе семью, которая выдумала себе историю.

Субстрат

Четверг, Май 26th, 2011

Что вспоминает Жан д’Ормессон в книге «Услады Божьей ради»? Формально, он вспоминает историю своей семьи. На деле же он вспоминает прочитанные книги, и из них — из готовых элементов — конструирует историю семьи. Родственники разделяются им на классы, роды и виды литературных персонажей. Его дед, например, «…был из тех праведников, из тех добропорядочных людей, которые в прошлом заполняли собой страницы назидательных романов». Страницы 572-я и 573-я. Жан д’Ормессон. Услады Божьей ради. Этерна. Москва. 2009-й год. Перевод В.А. Никитина. Другой родственник был «…генерал, словно возникший из ещё ненаписанных тогда язвительных стихов Превера». Страница 575-я. Третьего родственника нетрудно «…представить …в роли Видока повстанцев, в роли ультрасовременного Робин Гуда, в роли Аркадина из фильма Орсона Уэллса [из его же романа] или в роли кошмарного Вотрена…» Страницы 562-я и 563-я. Политические позиции семьи тоже привязаны к литературе, а не к общественным движениям: «…Ну что мы могли сделать против Вольтера и Руссо, против Гюго и Рембо, против Бретона и Андре Жида, даже опираясь на Боссюэ и Сен-Симона, на Шатобриана и Барреса, на Барбе д’Оревильи и Морраса?» Страница 569-я. Кто же предопределил столь проигрышное чтение? Отчасти чтение родителей и дедов, отчасти развитие истории, то есть той же литературы. Критики семьи тоже были литературные, а не, например, экономические: «…я не стану утверждать, будто наша семья никогда не была на стороне угнетения и лицемерия. Ведь огромное количество лучших литературных произведений этого века, от Роже Мартена дю Гара до Андре Жида, до Мориака и других, — это обвинительный акт семье». Страница 582-я. Читается как «обвинительный моей семье». История семьи вообще близка истории литературы: «…наша семья подошла к своему финалу …Упоминание о ней можно найти в средневековых хрониках Жуанвиля и Виллардуэна, в «Надгробных речах» Боссюэ, в «Мемуарах» Сен-Симона и Шатобриана, в письмах Марселя Пруста. И вот теперь наша фамилия мелькала в бульварном журнале в рубрике скандалов». Страница 560-я. Но это ещё не самое страшное: скоро Жан д’Ормессон услышит имя своей семьи в выпусках телевизионных новостей. Вообще, родственники черпали в литературе жизненную энергию, как для совершения добра, так и зла: один из последних носителей фамилии получал силу для совершения сатанинских обрядов и террористических актов в сочинениях «…Гурджиева и Жоржа Батая, в индуистской религии и в откровенном национал-социализме, при этом эта смесь подавалась под соусом Ленина, Ницше и дядюшки Донасьена», а так же Троцкого, Евангелий, Геббельса и Жарри. Страница 555-я. Дядюшка Донасьен это маркиз де Сад, литератор, один из пращуров мемуариста. В литературе нашлись описания физического облика членов семьи, эпизоды из их жизни, личные и общественные обстоятельства. Возникающие между родственниками симпатии и антипатии, в том числе, между отцами и детьми, напрямую связаны с их кругом чтения. В центре семьи был замок, а в центре замка — библиотека. Вот и думай: был у родственников Жана д’Ормессона биологический субстрат или нет.

Пустынник, печерник

Среда, Май 25th, 2011

Дед монархист породил сыновей республиканцев, республиканцы породили сыновей фашиста, либерала, коммуниста и христианина. Жан д’Ормессон в книге «Услады Божьей ради» описывает жизнь семьи после смерти семьи — семьи, потерявшей родовую собственность. Семья на том свете — в идеологических эмпиреях. Фашист оказался бесплоден и в прямом и в переносном смысле — никто его идеям не наследует, хотя женщин у него было достаточно: может быть, наследник объявится позже. Жан д’Ормессон описывает семейную ситуацию начала семидесятых годов прошлого века. Христианин тоже никого не породил. Коммунист породил сатаниста, и от ужаса содеянного обратился ко Христу, то есть породил христианина. Либерал породил нормальных детей, но Жан д’Ормессон оставил рассказ о них на самую последнюю главу своей книги: читателя ждёт сюрприз. Сатанист противостоит своему отцу коммунисту-христианину, своему дяде фашисту-христианину и собственно дяде мемуаристу-христианину, а в их лице всей старинной христианской семье. Жан д’Ормессон подробно разбирает взгляды и жизнь племянника в предпоследней главе книги «Изгнанник». Племянник начал с подражания Робин Гуду — грабил банки и награбленное раздавал бедным. Самая сложная часть здесь — не грабить, а именно раздавать. Каталонский писатель Ким Мунзо в одном из своих рассказов предлагал грабить богатых и бедных, которые в результате перераспределения собственности становились богатыми, по очереди. Племянник сосредоточился в конце концов на том, чтобы правильно грабить, а раздавать — как придётся и кому придётся. Практическое пренебрежение распределением и контролем привело его к созданию наивной террористической доктрины: в либеральном обществе — в обществе без перегородок, без иерархий, в свободной информационной среде, — не имеет значения, кого грабить, кому делать больно или как делать больно. Главное, чтобы об этом узнали газеты, а боль дойдёт до каждого. Ошибка его заключалась в том, что он воспринял тезисы буржуазной пропаганды, как имеющие отношение к действительности. Но история первой же, покалеченной им в целях революции, девочки была вскоре закрыта предвыборными новостями, затем новостями велоспорта, затем новыми скандалами. Он бежал на территории, не контролируемые тогда добром — в пустыни Йемена, в пещеры Гиндукуша. Он бомбардировал своего дядю открытками, в которых брал на себя ответственность за любую техногенную катастрофу, за любое социальное возмущение. Мемуарист готов был бежать от этих открыток в полицию, но его останавливало то, что теоретик-практик терроризма был последним, кто носил родовую фамилию. Жан д’Ормессон находит немало черт, которые роднят его племянника с его дедом. «Они были настолько противоположны друг другу, что в конце концов становились похожими друг на друга. Та же непримиримость, та же уверенность в своей правоте, та же вера в веру или в отсутствие веры, то же презрение к скептикам, либералам и агностикам». Страница 541-я. Издательство «Этерна». Москва. 2009-й год. Перевод В.А. Никитина. Мемуарист воспринимает это сходство, как ещё одно доказательство того, что семья строится на постоянном повторении одних и те же событий, а значит, возродится. В пустыне Йемена, наверное.

Сталин и дедушка

Вторник, Май 24th, 2011

«Я давно замечал, что Сталин и мой дедушка, как ни далеки они были друг от друга, при всей их противоположности и враждебности друг другу, принадлежали к одному и тому же миру архетипов и вечных идей, миру авторитетного отца, являющегося и примером для подражания», — вдруг заявил Жан д’Ормессон на странице 505-й своего мемуаромана «Услады Божьей ради». Издательство «Этерна». 2009-й год. Москва. Перевод В.А. Никитина. Вдруг — потому что дедушка для него безусловный нравственный авторитет, а Сталин — с его именем для Жана д’Ормессона связаны «концлагеря в Сибири», «неслыханные жестокости», атомная бомба и танки, стоявшие на Эльбе. Никакого поверхностного сходства между двумя этими стариками для Жана д’Ормессона не было, но было сходство глубинное. Оба в течение десятилетий — дедушка в течение полувека — сохраняли и преумножали некую, доверенную им собственность и семью — в одном случае — просто семью и просто собственность, в другом случае — братскую семью советских народов и собственность общенародную, — и оба в итоге проиграли. Но один умер в своём, можно сказать, доме в счастливом неведении о судьбе семьи и её собственности, другой, то есть дедушка, был изгнан из родного замка, увидел распад семьи и, как какой-нибудь русский революционер, провёл последние годы жизни в изгнании — в Париже. Судьба дедушки была страшная. Ему довелось услышать не только сожаления о своём отъезде из замка, высказанные сторожами дальних участков леса, прислугой и соседями, но и злопыхательство одного возчика, считавшего, что дедушка своё несчастье заслужил. Его внуки вынуждены были обратиться к эрзацам семьи и семейной собственности. Один бросился на защиту Отечества, понимаемого по-имперски широко, попадал даже в плен к вьетнамцам, но в Париже встречал лишь смех и обвинения в фашизме. Он был фашистом когда-то, да. Теперь он был ветераном Сопротивления, победителем Германии, соратником генерала де Голля и сторонником французского Алжира — этот смех ранил его особенно больно. Другой нашёл заменитель семьи в Народе, но эта вера, кроме клички коммунистического попутчика ничего ему не дала. Но именно он «…воплощал мораль моего деда, его любовь к порядку и справедливости, к истории и принципам». Страница 505-я. Хотя недавно ему казалось, что «…он оторвался навсегда от нашей системы традиций и упадка». Страница 505-я. Третий, старший среди внуков, полагался на Капитал: он замок дедушкин продал, а деньги разделил между наследниками. А в замке всего-то черепицу надо поменять, да балясины кое-где. Последние годы жизни дедушка мог наблюдать за тем, как эти деньги испарялись. Одна из внучек, ставшая знаменитой актрисой, обратилось в качестве заменителя семьи к Публике. Жану д’Ормессону от дедушки остался молитвенник. Отчизна. Народ. Капитал. Публика. И наконец, Бог. Ничто им не помогало. Так и не смогли они забыть родового поместья. Как не смогли отважиться заступить место дедушки.

Юбер

Воскресенье, Май 22nd, 2011

«Замок умирал у нас на глазах. Мы его убили. Его убила история, демография, подъём масс, социализм, экономическое развитие и конец привилегий. Но и мы тоже». Пишет о своём родовом замке Жан д’Ормессон в книге «Услады Божьей ради» на страницах 454-й и 455-й. Издательство «Этерна». Москва. 2009-й год. Перевод В.А. Никитина. Из всех этих причин, однако, Жан д’Ормессон убедительно описывает только одну — демографию. Во всё время его рассказа, то есть в первой половине двадцатого века, замок был перенаселён. Он был пищевой базой и рекреационной зоной для слишком большого числа людей —  не только для владельцев-родственников, но и для их свойственников, работников, политиков, грантополучателей вроде художников-авангардистов, оккупантов, партизан и просто окрестного населения, а так же воров, — чтобы выстоять. От кого-то нельзя было избавиться ни при каких обстоятельствах — от налоговой службы, например, — кто-то появлялся и исчезал, а к кому-то приходилось принимать меры. Самые жёсткие — против родственников. Часть родственников уносили военные кофликты, возникавшие с подозрительной регулярностью. Другая часть пропадала в колониях и, вообще, в эмиграции. Жан д’Ормессон упоминает отвратительный обычай психологического выдавливания молодых мужчин из семьи на войну. Сам мемуарист уцелел только потому, что был негоден к строевой. Женщины не вышедшие замуж в сексуальном смысле консервировались — они умирали девственницами. Жан д’Ормессон ничего не говорит о детской смертности: или её не было, а в это трудно поверить, или ей не придавали значения. Только в начале пятидесятых, наверное, годов умер ребёнок, смерть которого поразила мемуариста и, прежде всего, тем, что она напомнила ему обстоятельства, при которых в прежнее время семья изгоняла мужчин. Мальчик умер от болезни, от которой уже тогда не умирали — от аппендицита. Возникли осложения после операции, но семья не бросилась к светилам, а тянула время, потом обратилась к деревенским докторам и поздно. Повторилась история с вытолкнутыми и погибшими на войне. При жизни их не любили, а после смерти они становились героями. «Ах, Юбер!» — шептал дедушка. …он сумел бы всё уладить, женился бы на индийской принцессе, отремонтировал бы замок, …остановил бы всё, что поднималось, когда мы опускались: социализм, абстрактное искусство …конкретную музыку, нефтяные аферы …порнографию, одним словом, вернул бы семейству и олицетворяющему его замку былое великолепие». Страница 439-я. Возможно, произошёл сбой в семейной механике — семейное подсознательное среагировало на человека, который вот-вот должен был стать воином. Возможно, приближалось время окончательного раздела многовекового наследства. Одним наследником меньше. Но в общенациональном масштабе жертва Юбера оказалась напрасной. Замок пришлось продать фирме, которая владела «…большой прядильной фабрикой на севере, желавшей организовать для детей летний лагерь, а в остальное время проводить различные групповые занятия и конференции…» Страницы 447-я и 448-я. Пока владельцы замка, как самые разумные и наиболее ответственные люди, пытались справиться с неблагоприятной демографической ситуацией, прядильщицы и прядильщики продолжали плодоносить. Всё напрасно.

Французы съели Францию

Суббота, Май 21st, 2011

К середине прошлого века неожиданно выяснилось, что несмотря на две мировые войны и череду других происшествий, несовместимых с жизнью среднего европейца, французов по-прежнему было слишком много для одной Франции. Так, по крайней мере, утверждает Жан д’Ормессон, автор мемуаромана «Услады Божьей ради», который был издан в 2009-м году в Москве в издательстве «Этерна» в переводе В.А. Никитина. А впереди их ждал ещё исход из колоний и нашествие инородцев. В этих условиях существование семьи Жана д’Ормессона было предрешено. Это была семья крупных землевладельцев, сохранявших своё состояние в течение тысячи лет. После войны правительство обложило крупную собственность большими налогами, чтобы, по-видимому, принудить собственников делиться ею с согражданами. Но семья Жана д’Ормессона упорствовала до последнего: она распродавала антиквариат, лес, сокращала работников — садовников, например, с семи человек сразу до трёх, — экономила на всём, на чём нельзя было экономить и так далее, а потом начала распродавать земли, оставшись, в конце концов, с одним лишь замком. Надо, правда, иметь в виду, что смысл слов, употребляемых мемуаристом, в большинстве случаев не совпадает с общепринятым: например, говоря «денег нет», он обычно имеет в виду не то, что денег нет, а что-то совсем иное: «Мы не умирали с голоду, вовсе нет. У нас по-прежнему были автомобили, элегантная одежда, шёлковые, очень дорогие, сшитые на заказ рубашки, у нас сохранилась привычка к роскоши. мы жили ещё так, что нам могли завидовать. Но всё это делалось уже по инерции…» Страницы 435-я и 436-я. Помимо налогов была ещё одна напасть: было отменено право первородства. Когда это было сделано, может быть сто пятьдесят лет назад, точно не говорится, но наступил момент, когда это решение сказалось. Родовое поместье пришлось преобразовать в акционерное общество, а родственников в акционеров. Тут глава семейства, его сыновья и внуки вдруг обнаружили как их много, «…ведь кроме братьев и сыновей, которые возникали в ходе этого повествования, у деда были ещё две замужние сестры и три дочери, жившие не с нами, но имевшие, разумеется, право на долю наследства, три сестры моего отца и дяди Поля. Мы ещё не слишком усердно занимались контролем за рождаемостью, и у каждой из этих сестёр были дети. В поколении дяди Поля, считая всех мальчиков, погибших на войне, было семь детей. В моём поколении было уже тринадцать человек… А в поколении …моих племянников, несмотря на умерших и холостяков, насчитывалось два десятка человек. …итого двадцать или двадцать два человека. Как всё это сообщество могло разделить между собой…» вышеозначенный замок? Страница 437-я. Они радовались смерти детей: «…Бернар сказал ужасную вещь, очень глубоко лежащую в подсознании семьи: «Хорошо ещё, что Юбер умер». Страница 437-я. Юбер это мальчик, умерший от перитонита. Такая маленькая страна и такое плодовитое население. Жди беды.