Archive for Апрель, 2011

Добро пожаловать!

Понедельник, Апрель 18th, 2011

Бойцы французского сопротивления ненавидят психоанализ так же, как их предшественники в восемнадцатом веке ненавидели церковь. И есть, по-видимому, за что. Героиня романа Мюриель Барбери «Элегантность ёжика», двенадцатилетняя девочка, ещё слишком неопытна в делах подполья, чтобы видеть истинную роль, которую психоанализ выполняет в обществе. Она критикует его за кажущуюся бессмысленность и очень резко. Как раз исполнилось десять лет с тех пор, как её мама начала свой «Анализ». Страница 202-я в издании 2010-го года. Издательство «Иностранка». Москва. Перевод Н.Мавлевич и Н.Кожевниковой. «…а по мне, так психоанализ — единственное, что может сравниться с христианством в любви к нескончаемым страданиям. К тому же мама не говорит, что все эти десять лет она пьёт антидепрессанты. Похоже, не видит связи». Страница 202-я. Девочка видит сходство ролей, которые играют христианство и психоанализ. «Видели бы вы, какую литературу приносит мама со своих «сеансов».  Символизация, аннулирование вытеснения, конструирование реального с помощью матем и синтом. Чёрт знает что! Даже тексты …Уильяма Оккама, францисканца XIV века, не такие кошмарные. Отсюда следует, что лучше быть мыслящим монахом, чем постмодернистским мыслителем». Страница 203-я. Лучше быть мыслящим, чем немыслящим, а всё остальное второстепенно. Девочка описывает предреволюционную ситуацию: низы не могут мыслить по старому, верхи не хотят мыслить по-новому. Французам вот-вот понадобятся гильотины — отличное средство для борьбы с отмирающими идеологиями. Неприязнь к идеологии перекидывается непосредственно на её носителей: «…сон, который якобы часто снится маме: как будто зубы у неё чернеют и выпадают по одному», её аналитик толкует как сон о смерти. «Любой последователь Фрейда скажет вам, что это сон о смерти». Как вам такое? …Дело даже не в примитивном толковании… Возмутителен нарочитый тон …подчёркивающий его огромное интеллектуальное превосходство над профанами, тогда как на самом деле он похож на говорящего попугая». Страница 204-я. Девочка не приемлет ни христинства, ни психоанализа. Страшно за неё: в нашем мире так легко погибнуть, не имея верного и твёрдого мировоззрения. Но Мюриель Барбери позаботилась о ней: на своём жизненном пути девочка встречает миссионеров русской классической литературы, о существовании которой она, конечно, слышала, но впервые встретила живых её приверженцев. Ловцы читателей для графа Толстого поймали девочку на её корнях: это французская девочка, она — по определению — связана с кельтскими друидами, друиды — с культом деревьев. «Честно говоря, Россия и русские с их великой литературой меня как-то мало волнуют. Они говорили по-французски? Ну и что? Я тоже, и к тому же я не угнетаю мужиков. Но берёзы, я не сразу поняла почему, задели меня за живое. …потом я поняла …что расту как личность, когда проникаюсь этой великой красотой». Страница 206-я. Красотой деревьев, имеется в виду. Христианства и психоанализа в её жизни теперь точно не будет. Добро пожаловать, хорошая, в великую русскую классическую литературную тоталитарную секту.

Штучка

Воскресенье, Апрель 17th, 2011

Грамматика — орудие господства. Рене Мишель, консьержка из романа Мюриель Барбери «Элегантность ёжика», ревниво следит за речью своих работодателей. Неправильная речь колеблет в её уме устои общества — она вызывает насмешку, презрение к неправильно говорящему и, в итоге, порождает недоверие низших к высшим. Господа должны говорить правильно. Самое лучшее, когда они говорят на другом языке, нежели подчинённые им слои населения: в таком случае трудно понять, правильно они говорят или нет, то есть всегда правильно. Конечно, в кризисных ситуациях господа вынуждены срочно переходить, например, с французского на русский, как это было, говорят, во время войны 1812-го года. Но Наполеоны приходят и уходят, а господствовать по-прежнему надо. Или, если язык правящего класса едва образовался, отказываться от некоторых его элементов — от товарищей — и обращаться к народным формулам — к братьям и сёстрам. Иммиграция иностранных рабочих с точки зрения грамматики чрезвычайно выгодна господствующему классу, поскольку делает очевидным его положение. Но это не значит, что господам, в случае, если возникнет внешняя угроза их состоянию, как во время войны с Наполеоном, не придётся опять учить какой-нибудь наиболее распространённый народный язык, например, таджикский. Правильная речь та, которая соответствует языковым кодексам, то есть учебникам, и в этом её сила — на кодекс можно сослаться. Народной речи ссылаться не на что. Роман Мюриель Барбери состоит из двух параллельных дневников: один принадлежит Рене Мишель, консьержке, работнице восьми работодателей — по числу квартир в подъезде. Второй дневник ведёт двенадцати или тринадцатилетняя девочка, дочка министра правительства — одного из работодателей консьержки. Она так же озабочена проблемами грамматики. На одном из уроков французского языка, уставшие от изчения его ученики, восстали против учительцы. А для чего нам грамматика? Учительница могла бы ответить прямо: для того, чтобы властвовать. Вы учитесь не спряжениям и не склонениям — вы учитесь господству. Все, не освоившие французскую грамматику, автоматически попадают в низшие сословия, обречённые грязному, тяжёлому или нелегальному труду. Грамматика не единственное основание для господства, но главное. Без неё не будет ничего. Но детям всего не скажешь. И учительница начала юлить: «…грамматика нужна для того, чтобы правильно писать и говорить». Страница 192-я. Мюриель Барбери. Элегантность ёжика. Издательство «Иностранка». Москва. Перевод Н. Мавлевич и Н. Кожевниковой. 2010. Конечно, ответив так, она попалась. Девочка, сославшись на некий учебник Якобсона, буквально растоптала её: «…грамматика имеет не только утилитарную, но и абсолютную ценность, это ключ к структуре языка, его красоте, а не просто полезная для практической жизни штучка». Страница 195-я. Не утилитарная, верно, не затычка в уши! Это ключ к структуре общества, к социальным связям и к его богатствам. Ребёнок, лишённый грамматики, в социальном смысле обречён. Но вряд ли кто-нибудь отважится отнять её у дочери министра французского правительства. Эх, дети, дети!

Иллюзорно всё, но не призрачно

Суббота, Апрель 16th, 2011

Французская полиция вступает в борьбу с подпольем в последнюю очередь, сначала это делают психоаналитики. «Сегодня мама водила меня к своему психоаналитику. Потому что я прячусь», — пишет девочка, одна из персонажей романа Мюриель Барбери «Элегантность ёжика». Страница 251-я. Издательство «Иностранка». 2010-й год. Москва. Перевод с французского Н. Мавлевич и М. Кожевниковой. Не прячется, а ищет уединения. Но существует опасность, что за стремлением к уединению кроется вещь более серьёзная — внутренний мир. Человек, имеющий его, отвлекается и раздражается внешними шумами. Отсюда конфликты: выключите, пожалуйста, телевизор! За внутренним миром верующих французов присматривает Церковь, за внутренним миром французов-атеистов — Психоанализ. Церковь принадлежит власти, психоанализ — как будто искусству. Рене Мишель, консьержка, главная героиня романа, спрашивает: «Что иллюзорно: власть или искусство?» Страница 117-я. Вопрос может показаться странным, если не знать, что «Иллюзия» применительно к французскому роману понимается не как морок, а, напротив, как нечто реальное, присутствующее, подавляющее, навязанное и, в общем, непреодолимое. Иллюзия — это слой власти, находящийся выше государственной власти, это власть планетарная или даже космическая, которая явлена нам в виде власти государственной и искусства — власти-искусства, — которые разделены только в уме профанов. И то иллюзорно, и это. А судьба Рене Мишель состоит в том, чтобы ломать комедию жизни, пожизненно притворяться и делать вид, что со всем согласна. Быть в подполье. Правда, иногда «лживость комедии жизни вдруг делается очевидной» и обнажаются, словно металлические тяги в руке Терминатора, её истинные основания. «Тогда, словно очнувшись от сна, мы смотрим на себя со стороны, поражаемся тому, сколько сил уходит на возню с жалкой бутафорией, и с ужасом думаем, где же тут искусство. Бесконечные гримасы и ужимки кажутся совершеннейшей чушью, уютное тёплое гнёздышко, за которые мы двадцать лет расплачивались, — вульгарным барахлом, а с таким трудом завоёванное положение в обществе — пустой побрякушкой». Страница 118-я. Здесь необходимо сделать важное отступление: никакого уютного гнёздышка у Рене Мишель нет, а есть, по её словам, жалкая каморка в подъезде, и нет никакого положения в обществе — она находится в самом низу его, если не считать клошаров: она вряд ли имеет право говорить от имени тех, кто влез в ипотеку, или изо всех сил делает карьеру. «Что же касается потомства…» Страница 118-я. Потомства у неё тоже нет. «Остаются радости секса». Страница 118-я. И секса у неё нет. У неё есть только кот. Но в те редкие дни, когда власть иллюзии рушится, ей — иллюзии — на помощь приходит искусство, то есть другая иллюзия. «Мы жаждем вернуть иллюзию духовности, страшно хотим, чтобы что-нибудь спасло нас от биологического рока и чтобы не исчезли из нашего мира величие и поэзия». Страница 119-я. Говорит человек, который двумя страницами раньше уверял, что стремление к главенству присуще нам всем, «включая несчастную консьержку». Но извольте: пульт дистанционного управления, видеомагнитофон и фильм любимого режиссёра. Борьба продолжается.

Мать французского подполья

Пятница, Апрель 15th, 2011

Подлинное капиталистическое наслаждение состоит не в собственности, а в эксплуатации. Рене Мишель, консьержка, разбирая «Немецкую идеологию», уверяет, что главная идея Карла Маркса состояла в том, чтобы покончить с гибрисом желания. «Посеешь желание, пожнёшь угнетение». Страница 14-я в книге «Элегантность ёжика» Мюриель Барбери. Издательство «Иностранка». Москва. 2010-й год. Перевод Н. Мавлевич и М. Кожевниковой. Гибрис — это похоть, гордыня, излишество. Похоть желания, да. Как покончить с желанием? Рене Мишель считает, что невозможно, и надо оставаться при своих. А если попробовать справиться с гибрисом при помощи научно-технического прогресса? Не с помощью же самосовершенствования. Но человек, который владеет и управляет, например, полностью автоматизированным гигантским заводом ничем не отличается от крестьянина с мотыгой или строителя с отбойным молотком — он эксплуатирует самого себя. Как водитель большегрузного автомобиля: его собственность и его доходы могут быть сравнительно велики, но он работяга и только. Как владелец компьютера. Управление мотыгой или её производными не идёт ни в какое сравнение с эксплуатацией людей — своенравных, своевольных, своекорыстных. Отсюда берёт начало стон о низкой рождаемости — скоро некого будет эксплуатировать. Дайте нам ваших детушек. Есть счастье эксплуатации человека человеком, есть. Взаимное, конечно. В случае Рене Мишель, консьержки, оно состоит в том, чтобы вместе с подругами посмеиваться над работодателями. Посмеиваться! Злобно насмехаться — вот верные слова — и при этом над самыми человеческими качествами этих эксплуататоров. У эксплуататорской собачки течка. Эксплуататорша споткнулась. Или грамматически неверно построила предложение. Или излишне разволновалась при виде нескольких банок с чёрной икрой. Или экплуататорша чрезмерная чистюля. Или наоборот. Или она анорексичка. Или наоборот. Рене Мишель, консьержка, подвергает эксплуататоров символическому угнетению. При этом, если её угнетают на основании частной собственности, то и она угнетает угнетателей на основании частной собственности — знаний, которыми она обогатилась в ходе беспрерывного многолетнего чтения, в основном, русской классической литературы. То, что сочинения русских гениев могут быть основой для жестокой эксплуатации человека человеком, вряд ли секрет. Да, «Знание — сила», — об этом прямо говорится на странице 64-й. И знание вовсе не утилитарное — утилитарное знание силы не даёт, но только лишь возможность занять более комфортное место среди угнетённых. Богатство своё и свою силу Рене Мишель осознаёт постепенно. Однажды она вдруг понимает, что не одинока в своём беспорядочном чтении, но принадлежит к широкому движению, читающих всё подряд. И даже является его предтечей. Она осознаёт свою классовую принадлежность. В книге есть другие персонажи, в которых тоже зреет классовое чувство. Читающие низы не могут жить по старому. Они хотят прочитанное легализовать. Что делать эксплуататорам перед лицом этой невиданной угрозы? Не знаю, какой ответ найдёт Мюриель Барбери, но напрашивается отмена образования и введение спасительных специализаций. Ключ такой-то, болт такой-то, усилие такое-то. Всё.

Французская консьержка. Отрывки из дневника

Четверг, Апрель 14th, 2011

Вы верите во всемирный заговор? Я верю. Или, сказать точнее, я верю во всемирный заговор, который явлен мне в заговоре книжных деятелей, который явлен мне через повторяющиеся книжные образы. Всемирный заговор, как бы он не был тщательно законспирирован, эманирует в заговор книгоделателей, а тот — в образы. Всемирный заговор, в первую очередь, истекает образом подполья. О византийском подполье говорит Юлия Кристева в романе «Смерть в Византии». О метафизическом подполье говорит Ольга Токарчук в романе «Дом дневной, дом ночной». О подполье эзотерическом рассказывается в романе Жана Парвулеско «Португальская служанка. Отрывки из дневника». О книжном подполье, кроме всего прочего, толкуют Жан-Клод Карьер, Жан-Филипп де Тоннак и Умберто Эко в книге «Не надейтесь избавиться от книг». Во вторую очередь, всемирный заговор эманирует образ оккупации. Юлия Кристева называет её Санта-Барбарой, Ольга Токарчук — иллюзией, Жан Парвулеско Тьмой, а, может быть, и Светом. И стоило мне открыть для чтения новую книгу, как эти образы явились во всей своей славе. Новая книга: Мюриель Барбери «Элегантность ёжика». Издательство «Иностранка». 2010-й год. Москва. Перевод Н.Мавлевич и М.Кожевниковой. Подполье начинается на первых страницах романа: консьержка, работающая в суперреспектабельном доме, вынуждена скрывать свои, довольно странные для её социального положения, эстетические предпочтения — Маркс-Малер-Манн, — поскольку профессиональные стандарты требуют, чтобы консьержки были «…старые, сварливые уродины», которые держат «…жирных котов» и «…непрерывно смотрят телевизор». Консьержка старается этим требованиям соответствовать. Она считает, что для её восьми — по числу квартир — работодателей было бы невыносимо знать, что их подъезд охраняет женщина с незаурядным умом, блестящей эрудицией и безупречным вкусом. Но, может быть, она ошибается: в том, чтобы помыкать человеком тонким и образованным, тоже есть своя прелесть. Но тогда, если бы он открылась, её аскеза — а речь, возможно, идёт о французском варианте хождения в народ, — стала бы более полной. Но пока она предпочитает перетирать косточки своим работодателям, посмеиваясь над ними с невидимых высот или, точнее, из видимых низин, и, таким образом, в нравственном отношении довольно низко роняя звание подпольщицы. Для такого перетирания не нужно знать «Немецкую идеологию». Но интересно другое: вдруг является самодовольный библиофил, который уверяет консьержку в том, что инкунабула — вещь хрупкая. Разве хрупкая? А консьержка про себя смеётся, представляя, как библиофил «…будет потешать за столом гостей рассказом о том, как возмутилась [она], услышав слово «инкунабула». Страница 38-я. Не Жан-ли-это-Клод Карьер, например, только взятый не со стороны Умберто Эко, а со стороны рабочего люда? На странице 32-й появляется Мануэла, португальская служанка, может быть, та, которую так  долго и, в общем, безуспешно искал Жан Парвулеско в романе «Португальская служанка. Отрывки из дневника». Жан Парвулеско, скорее всего, обрёл удвоение своей возлюбленной. Подлинную португальскую служанку нашёл я. «Мануэла точно такое же ходячее нарушение стереотипа прислуги-португалки, как я», — думает консьержка. Преосуществление образов — вот, что я называю всемирным заговором. Не сомневайтесь, консьержка вспомнила и слово «иллюзия».

Хороший вопрос

Вторник, Апрель 12th, 2011

«Среди самых страшных цензоров в истории книги особое место принадлежит огню», — замечает Жан-Филипп де Тоннак, а Умберто Эко подхватывает: «…тут первым делом нужно вспомнить костры, на которых нацисты сжигали «дегенеративные» книги». Страница 211-я в книге интервью «Не надейтесь избавиться от книг». У неё три автора:  Умберто Эко, Жан-Клод Карьер, Жан-Филипп Тоннак. Перевод Ольги Акимовой. Санкт-Петербург. 2010-й год. Да отчего же нацисты? Они на самом деле не уничтожили ни одной Книги. Книги с большой буквы. Они уничтожали тираж — физический носитель, — но не тексты. Жан-Клод Карьер говорит: «Иногда я пытаюсь представить себе, о чём думали нацисты, сжигая еврейские книги. Надеялись ли они сжечь их все до единой? Разве это предприятие не столь же утопично, сколь и преступно? Или это больше похоже на символическое действие?» Страница 251-я. Не надо считать других глупцами: да, символическое действие, но не большее, чем уничтожение контрафактной продукции. Главный смысл сожжения книг заключается в изъятии перепроизведённой промышленной продукции. Каждый божий день промышленная продукция по тем или другим основаниям изымается с рынка, — не только книги, но и пища, одежда, металлы, — и отправляется в огонь или на переработку. Сожжению книг, например, равно уничтожение оружия в войнах, которые не имеют никакого другого значения, кроме утилизационного — освободить склады от боеприпасов, срок годности которых выходит. Сотни мощнейших ракет, выпущенных по территории врага, вызывают среди его войск минимальные потери — это не война, а утилизация. Нацистские огневые оргии поставили вопрос, которым задавались мыслящие люди в течение всего двадцатого и этого века: почему уничтожается продукция, которая так остро необходима людям? Вопрос, который в силу своей неразрешимости, перешёл в разряд наивных и детских. Почему одни люди выбрасывают продукты питания, когда другие люди голодают? Почему одни люди жгут книги, когда другие страстно мечтают их прочесть? Во всяком случае, говорят об этом. Радикальнее нацистов были конкистадоры, которые стремились извести не тиражи индейских книг, а именно тексты. И практически им удалось уничтожить литературы целых народов. После изобретения печатного станка такой подход отдавал бы утопизмом. Нацисты не были праздными мечтателями: они хотели избавить рынок от давления лишней продукции, в данном случае книжной. При этом они делились этой радостью со своим народом: радуйтесь, предложение сокращается, склады осовобождаются, скоро у вас снова будет работа по их заполнению. Жан-Клод Карьер с удивлением говорит о писателях, которые тоже призывали к уничтожению книг, в том числе и своих собственных. Странный тип: кажется, что он не при капитализме живёт, а витает в облаках. Жан-Филипп де Тоннак в последней главе книги спрашивает его и Умберто Эко о судьбе, которую они желали бы своим библиотекам после своей смерти. У первого собрание насчитывает сорок тысяч томов, у второго — пятьдесят. Оба принялись мечтать. А мечтать не о чем: сожгут ваши библиотеки.

Сексуальная контрреволюция

Понедельник, Апрель 11th, 2011

О чём бы франко-итальянские интеллектуалы не размышляли, всё заканчивается одним и тем же: Жан-Клод Карьер, Жан-Филипп де Тоннак и Умберто Эко, наговорившие втроём книгу «Не надейтесь избавиться от книг», оставили набившие оскомину разговоры о вредителях книги — об инквизиции, о конкистадорах, об интернете, об ридерах, о фашистах, о монголах, об американских интервентах в багдадской библиотеке, которые сейчас, на фоне французских и итальянских интервентов, видятся особенно смешными, — и приступили к самому главному — к порнографической литературе. Вообще, последние главы здесь самые сильные. Ради них стоит эту книгу прочесть. «…во всей испанской литературе до второй половины ХХ века не было ни одного эротического текста…» Страница 268-я. Издательство «Symposium». Санкт-Петербург. 2010-й год. Перевод Ольги Акимовой. Но у Сервантеса упоминаются женские молочные железы! «Кроме этого — ничего! Неизвестно даже казарменных песен. …Инквизиции в Испании удалось вычистить словарный состав, задавить если не явление, то хотя бы слово». Страница 268-я. Зато многовековому испанскому спокойствию и благоденствию можно позавидовать. При этом, что удивительно, многие культуры в прошлом более терпимо относились к художественному изображению секса, чем сегодня. Средневековый ислам, средневековая Индия, Франция восемнадцатого века дадут по части сексуальной свободы фору себе современным. И это не случайно. «Порнографическая литература — «…это завуалированная дореволюционная [то есть, просто революционная] литература. В те времена литературная эротика действительно развращала умы и нравы. Она напрямую угрожала благопристойности. За сценами разврата слышались пушечные выстрелы. …секс — это социальное потрясение. Связь между эротизмом, порнографией и предреволюционной ситуацией точно так же исчезнет по окончании революционного периода». Страница 271-я и 272-я. Жан-Клод Карьер много размышлял об этом с Миланом Кундерой, который «…считает, что христианству через исповедь, посредством глубокого убеждения удалось проникнуть даже в постель к любовникам и заставить их во время любовных игр испытывать чувство вины …грех в конечном счёте возвращает нас к Церкви. А вот коммунизму это так и не удалось: марксизм-ленинизм, как бы сложно и монументально он ни был устроен, останавливается на пороге спальни. Пара, которая при коммунистической диктатуре в Праге предаётся любви вне брака, ещё сознаёт, что подрывает общественный строй. У них не было свободы ни в чём, ни в каких областях, кроме постели». Страница 272-я. А теперь у них нет свободы и в постели. Во время секса они чувствуют присутствие средств специального наблюдения, которые в конечном итоге возвращают их Государству. Задолго до Милана Кундеры Андрей Андреевич Вознесенский предупреждал: «сексуал-революционерка Сударкина, сердце — трусики безразмерные, укрывающие пол-Краснодара, подрывает основы семьи, частной собственности и государства». Но никто его не услышал. Не хотел слышать. Не желал подвергать опасности свой частный островок свободы — постель. Ведь цивилизованные страны в постели давят гидру революции. Слушать надо своих поэтов, а не кулаками им грозить.

Мель

Воскресенье, Апрель 10th, 2011

Жан-Клод Карьер здорово работает на французский империализм: пока его соотечественники бомбят Ливию, он развлекает меня парадоксами, точными наблюдениями и неожиданными сравнениями. Он напрасно теряет время — французская культура укусила меня ещё в детстве, и теперь я всего-лишь живые консервы, в которых вызревают личинки безразличия: посочувствовать жертве французской агрессии, может быть, и посочувствую, но не более того. Антуан Мари Жан-Батист Роже де Сент-Экзюпери не велит. Жан-Клод Карьер специалист в области визуального искусства и, в том числе, в области визуальной цензуры. «Ежедневно мы убеждаемся в том, насколько ложными могут быть наши представления. Я имею в виду утончённые и хитроумные фальсификации, отследить которые ещё труднее, если они представлены в виде «картинок», то есть как бы документов. И в конечном счёте, хотите верьте хотите нет, извратить истину оказывается легче лёгкого». Страница 215 в книге «Не надейтесь избавиться от книг». Издательство «Symposium». Перевод Ольги Акимовой. Санкт-Петербург. 2010-й год. Легче всего извратить истину при помощи подлинных документов! Жан-Клод Карьер знает о чём говорит — в силу рода профессиональных занятий он близок к участникам процесса фальсификации. «Поскольку я часто бываю в Иране, я как-то предложил одному известному агентству отправить туда небольшую съёмочную группу, чтобы поснимать нынешнюю страну, какой я её знаю. Директор агентства принял меня и начал излагать свою точку зрения на страну, о которой понятия не имеет. Он в деталях объяснил мне, что я должен снимать. То есть он решает, какие кадры я должен привезти из страны, где он сам он никогда не был: например, фанатиков, бьющих себя в грудь, или наркоманов, проституток и так далее. Нужно ли говорить, что проект не состоялся». Страница 215-я. Проект, конечно, состоялся, но сделал его не Жан-Клод Карьер — кто-то другой. Делает каждый день. Жан-Клод Карьер открыто говорит о цензуре и о том, как она осуществляется: у французского империализма, таким образом, есть «концептуальная глубина». У других её нет. Жан-Клод Карьер, например, замечает по поводу уничтожения статуй Будды в Афганистане. «…Будду не изображали в течение нескольких веков после возникновения его учения. Его изображением было само его отстутствие. …Поэтому талибы, сами того не сознавая, участвовали в возвращении буддизма к его истокам. Для истинных буддистов эти пустующие ниши в Бамианской долине, быть может, более красноречивы, более наполнены, чем раньше». Страница 210-я. К Будде, между прочим, Жан-Клод Карьер перешёл, вспомнив «…одну великолепную фотографию Куделки: статуя Ленина, лежащая, как гигантский мертвец, на барже, спускается по Дунаю к Чёрному морю, где исчезнет навек». Страница 209-я. Афганские талибы взрывают, европейские талибы топят. В жизни Ленина тоже был период невидимости, когда его изображения были достоянием исключительно полицейских архивов. Потом их начали тиражировать, а потом уничтожать. Концептуальная мель.

Сами дураки!

Воскресенье, Апрель 10th, 2011

Предмет рассуждений накладывает отпечаток на рассуждающих. Например, говорящий о порнографии, пусть холодно и отстранённо, становится порнографом. Человек, склонный поговорить о психических заболеваниях, вызывает у слушателя закономерные подозрения. Не случайно поэтому так много рассуждающих о власти. Ведь ясно, что рассуждающий о власти имеет к ней какое-то отношение. Он человек властный. Или он человек власти. А власть — вещь серьёзная. Вообще, рассуждение о власти — занятие с точки зрения личной репутации самое безопасное. Не уступающее рассуждениям о Боге. Жан-Клод Карьер, Жан-Филипп де Тоннак и Умберто Эко взялись рассуждать о глупости. В книге «Не надейтесь избавиться от книг». Жан-Клод Карьер оказался автором «Словаря глупости». Умберто Эко предложил троичную классификацию дураков. Жан-Клод Карьер её развил. Умберто Эко углубил. Жан-Клод Карьер пошёл ещё дальше. Жан-Филипп де Тоннак их подстегнул. Жан-Клод Карьер пустился вскачь. Умберто Эко за ним. Аллюр три креста! А тут препятствие — цитаты, примеры как будто бесконечной глупости человеческой. «…монсеньёр де Келен, человек весьма реакционных взглядов, в эпоху Реставрации заявляет с кафедры собора Парижской Богоматери перед аудиторией, состоящей из аристократов, большинство из которых вернулись из эмиграции во Францию: «Иисус Христос был не только Сын Божий, но и по линии матери происходил из благороднейшй семьи». Страница 183-я. «Не надейтесь избавиться от книг». Издательство «Symposium». 2010-й год. Перевод Ольги Акимовой. Где Сын Божий и где благороднейшие семейства! Однако в этом высказывании нет ничего глупого, а есть только слова поддержки людям, которых только что преследовали именно за то, что они благородные. Которые только что вернулись из изгнания. Благородные в условиях революции равнялись униженным и оскорблённым и настолько, что монсеньёру де Келену пришлось напомнить им о том, что Бог будет милостив и к ним, падшим. Связь благородных с Богом была так повреждена, что для того, чтобы восстановить её, пришлось прибегать к фантомам. То есть, Жан-Клод Карьер предстаёт перед нами как человек не понимающий сути предъявленного высказывания, а монсеньёр де Келен напротив — как человек несомненно умный, тонкий и положительный. Умберто Эко пересказывает Джеймса Джойса: «Я узнал, что ваш брат умер», — говорит Скеффингтон. «Ему было всего десять лет», — отвечают ему. Скеффингтон говорит: «Всё равно печально». Страница 187-я. Где глупость? Я узнал, что ваш брат умер? Нет. Ему было всего десять лет? Как будто нет. Всё равно печально? Последнее выражение может пониматься, как «какое это имеет значение, десять или девять лет, ведь умер ваш брат». Тогда, если глупость должна быть обязательно найдена, её сказал не мистер Скеффингтон, а его собеседник, упомянув возраст умершего. Или Джеймс Джойс. Или Умберто Эко. На всякий случай замечу, что я говорил не о глупости человеческой, а о Жане-Клоде Карьере, Жане-Филиппе де Тоннаке, Умберто Эко и Джеймсе Джойсе. Пусть же на меня упадёт отсвет их ума.

Смешная история человека, отправленного на перевоспитание

Суббота, Апрель 9th, 2011

Жан-Клод Карьер размышляет со своими собеседниками — Умберто Эко и Жаном-Филиппом де Тоннаком — о судьбе уничтоженных книг, и в этой связи вспоминает одну историю из времён китайской культурной революции. В книге «Не надейтесь избавиться от книг». Жан-Клод Карьер был в Китае в 1987-м году. «Больше всего мне запомнилась встреча с директором Института народных музыкальных инструментов. Я спросил его, как так получилось, что во время Культурной революции игра на этих инструментах была забыта. Тогда ещё только начинали говорить более-менее свободно. Он рассказал мне, что сначала институт закрыли и уничтожили институтскую библиотеку. Ему удалось, вероятно, с риском для жизни, спасти несколько книг, отправив их своим родственникам в провинцию. Что же касается самого директора, его усмирили, заставив работать в деревне, как обыкновенного крестьянина. Всех, кто был специалистом в какой-то области или обладал особыми знаниями, нужно было нейтрализовать. Это был принцип Революции: любое знание скрывает в себе силу, следовательно, надо избавиться от знания. Он приехал в крестьянскую общину, и крестьяне сразу смекнули, что он не умеет работать ни лопатой, ни мотыгой. Тогда они предложили ему сидеть дома. И этот человек, крупнейший специалист по китайской народной музыке, сказал мне: «Девять лет я играл в домино». Страница 223-я. Жан-Клод Карьер & Умберто Эко. Издательство «Symposium». Санкт-Петербург. 2010-й год. Перевод Ольги Акимовой. История с хэппи-эндом. Есть варианты схожие, но более жестокие. Культурная контрреволюция. Принцип контрреволюции, как известно, состоит в том, чтобы избавиться от знаний, представляющих опасность. Герой истории — узкий специалист в схожей с китайской народной музыкой области знаний, например, знаток научного коммунизма. В деревню его не сослали, но сослали на рынок и заставили работать заурядным спекулянтом. Брокеры и маклеры очень скоро смекнули, что рыночными инструментами он не владеет, и предложили ему посидеть дома. Здание института он продать не смог, библиотеку — не посмел. Всё за него сделали другие. Его попытки обратиться в крестьянина и в рабочего тоже успеха не имели, так как везде требовалось знание рынка. Рынок тотален и беспощаден. Вот уже двадцать пять лет он играет дома в домино. Хотя его постоянно обвиняют в нежелании приспосабливаться. История этого узкого специалиста куда страшнее истории специалиста по народным инструментам, потому, хотя бы, что к нему до сих пор не приехал Жан-Клод Карьер. «Больше всего мне запомнилась встреча с директором Института научного коммунизма. Как так получилось, что в эпоху культурной контрреволюции научный коммунизм был забыт? Тогда ещё только начинали говорить свободно». Страница… э-э-э… Эта книга ещё не написана. Судьбы ненаписанных книг страшнее книг сожжённых.