Archive for Апрель, 2011

«Мы»

Пятница, Апрель 29th, 2011

«Мы» годится для памфлета. Можно сказать, что «мы» были преданы монархии, ненавидели республику и верили в бога. Но уже нельзя сказать, что «мы» были хорошими сыновьями, потому что это требует пояснений и оговорок — часть «мы» были хорошими дочерьми. А это уже не памфлет. В силу природных причин из «мы» выделяются элементы не совпадающие с «мы», затем оказывается, что «мы» из этих несогласных друг с другом элементов и состоит, а затем вдруг становится ясно, что «мы» есть только один из этих элементов, пусть и очень важный. Остальные — «я». Применительно к роману Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради» этот элемент — дедушка рассказчика. Издательство «Этерна». Москва. 2009-й год. Перевод В.А.Никитина. Дедушка верил в бога, был предан монархии, уверял, что не знает мотива «Марсельезы», третировал женщин, не любил путешествовать и так далее. Отдельный человек. Дедушка был «мы» только в воображении своего внука, полном горячечных поэтических образов. Но, поскольку рассказчик Жана д’Ормессона сознаваться в этом не желает, назовём дедушку мы-дедушкой. Упадок «мы» будет означать старость дедушки. Примерение «мы» с республикой — отчаяние дедушки, вызванное гибелью его сыновей на фронтах Первой мировой войны. Невиданная кровожадность республики подавила в «мы» верность белому знамени. Конфликт «мы», то есть старой родовой знати, с представителями промышленной и банковской буржуазии — ничто иное как конфликт свёкра и свекрови со своими невестками. Всё это род социологической и историографической поэзии — отсюда «мы-дедушка», то есть симбиоз образа и его физического носителя, формула промежуточная, ждущая отделения из неё дедушки, а из дедушки — самого обыкновенного человека со своими страстями, а потом и без таковых. Первым от «мы» отделился рассказчик. Затем — на примере невесток — стало ясно, что «мы» далеко не универсально. Затем от «мы» отделился отец рассказчика, то есть сын «мы». Рассказчик замечает, что у отца есть своя собственная философия, свои литературные вкусы, что отец либерал, чтобы это ни значило, то есть другой, единственный, поскольку других либералов в родовом замке не водилось. Отец вынужден скрывать свою особость — он «мы-отец», принадлежащий отчасти «мы» — дедушке рассказчика, — а отчасти себе. В связи с распадом «мы-дедушки» распадается и особая мифология «мы», которая по времени якобы охватывает целое тысячелетие. На самом деле это мифология деда, сына и внука, не выходящая за пределы этого мгновенья их совместной жизни — она творится и существует только сейчас. Конечно, есть семейные архивы, но в живой памяти потомков нет даже прадедов. Героям романа Жана д’Ормессона известен основатель рода, крестоносец Елиазар, но его можно спокойно считать сыном солнцы. Или внуком Ноя. А такой основатель может быть у любого человека, который обладает поэтической и исторической наглостью. Знатные хранят память о предках точно так же, как и незнатные. Нет никаких Иванов, не помнящих своего родства, потому что нет Иванов, помнящих своё родство.

Три источника, три составные части феодализма

Четверг, Апрель 28th, 2011

«Презирая наши привилегии, Республика придумала несколько ужасных механизмов, дабы разрушить наши устои и унифицировать общество. Таковыми стали всеобщие выборы, обязательная воинская повинность, образование для всех», — заявляет от имени французской земельной аристократии рассказчик романа Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради». Страница 56-я. Издательство «Этерна». Москва. Перевод В.А. Никитина. 2009-й год. Правда, случай Рене Мишель, консьержки, героини романа «Элегантность ёжика» Мюриель Барбери, свидетельствует о другом — социальная и культурная унификация не состоялась. Но Рене Мишель не видела руин феодальных семейств изнутри — она не может считаться надёжным свидетелем. Для неё и японский торговец электроникой был пришельцем с другой планеты, что уж она могла увидеть в представителе родной родовой знати, если бы вдруг встретилась с ним — загадка. Рассказчик Жана д’Ормессона отказывается рассматривать подробно влияние, которое оказали всеобщие выборы на состояние его рода, — от греха подальше, — и сразу переходит к всеобщей воинской повинности. По-видимому, семья рассказчика не примирилась с всеобщими выборами до сих пор. С республиканской армией дело обстояло по-другому, всё-таки земельная аристократия была сословием военным, но и здесь не всё просто: «Боевое братство объединяло нас с республиканской армией, даже когда мы находились в противоположном лагере. Нам были по душе её порядок, её иерархия, её мощь и элегантность. Это были не наш порядок и не наша иерархия. Не наша мощь. И не наша элегантность, естественно, ни с чем не сравнимая». Страница 57-я. Понадобилось жертвоприношение Первой мировой войны, чтобы примирение состоялось: триколор начал пользоваться уважением, а самые отчаянные и юные аристократы принялись насвистывать «Марсельезу». Через сто двадцать лет после революции революционные символы получили порцию аристократического уважения, и то лишь потому, что были снова обагрены кровью и ещё какой! Разумеется внутри многие оставались верны белому знамени монархии. Впрочем, согласно законам психики, внешнее постепенно становится внутренним, — вечно лицемерить человек не может. Школа для аристократии была случаем более тяжёлым, поскольку именно школа делает французов со всеми их республиканскими предрассудками и достоинствами, а «мы» как раз ставили на первое место преданность монархии, на второе уже — Франции. Почти как у нас: на первом месте интересы свободы и частной собственности, на последнем — России. Список интересов, которые важнее страны, можно, разумеется, длить и длить. И школа нанесла, по-видимому, аристократии самый серьёзный урон — расправилась с её молодыми поколениями. Школа, армия, выборная система. Отсюда становится ясно, как будет возрождаться аристократия в частности и сословное (кастовое) общество в целом. Будет разрушена школа. В условиях привычки людей к всеобщему образованию, школы формально сохранят свои названия, но отличие школы от школы будет так глубоко, что при неформальном их сравнении, одну из них школой назвать будет нельзя. Армия станет профессиональной, а затем наследственно-профессиональной, то есть сословной. О всеобщих выборах, раз французский рассказчик обходит эту тему стороной, тоже помолчим. Пора искать себе крестьян. И господина.

Карл Маркс лучше

Среда, Апрель 27th, 2011

Рассказчик в романе Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради» оказался перед необходимостью объяснить революционные перемены, произошедшие в его аристократической семье — точнее, в роду, — в годы перед Первой катастрофой, то есть перед Первой мировой войной. Одна из ветвей семьи увлеклась техническим прогрессом, художественным авангардом и сексуальными экспериментами. Рассказчик объясняет эти перемены, указывая на «…всякого рода проявления амбиций, любопытства, страхов, некоторой тяги к беспорядку после долгой неподвижности в крепостях жёсткого порядка, неподдельной боязни отстать от своего времени, стремления быть всегда в авангарде, унаследованного, может быть, от далёких предков-всадников…» Страница 103-я. Жан д’Ормессон. Услады Божьей ради. Москва. Этерна. 2009-й год. Перевод с французского В.А.Никитина. Но объяснение через обычные человеческие качества и через условия человеческого существования не кажется самому рассказчику вполне убедительным, возможно, в силу внешнего давления: «Я охотно допускаю, что можно и как-то ещё объяснить эту метаморфозу нашей семьи». Страница 104-я. Из каких-то ещё есть два возможных варианта объяснения — фрейдизм и марксизм. Первый рассказчика решительно не устраивает: «Очень может быть, что случайности, обстоятельства рождения или воспитания, отношения между родителями и наличие нянек тоже играли свою роль. Однако я убеждён, что история складывается прежде всего из исторических компонентов, таких как общество, семья, раса, окружающая среда и эпоха. Причём среда и эпоха играют более существенную роль, чем раса. Если бы для объяснения судьбы нашей семьи надо было выбирать между наследственностью и обществом, я бы сказал, что ключ к ней надо искать не в наследственности, а в обществе, в его развитии, в нарушениях равновесия в нём, в непреодолимом его давлении. Ну не марксистом ли я выгляжу, как это ни смешно, после таких рассуждений?» Страница 104-я. Конечно, марксистом! «Во всяком случае, скорее марксистом, чем фрейдистом. Даже если мне и приходится судить свою семью, а то и осуждать её …то я согласен делать это, соразмеряя происходящее с экономическими и социальными конвульсиями… но никак не с невнятными, почти неприличными побуждениями, с детской мастурбацией или с внезапно увиденными поутру эпизодами какого-нибудь примитивного спектакля. Лучше уж погибнуть от руки поднимающейся буржуазии или рабочего класса, чем от россказней нянек. Мы всё-таки предпочитаем стать жертвами истории, а не сексуальности». Страницы 104-я и 105-я. Фрейда нянькой назвал. На пути марксизма стоит дедушка рассказчика, который на дух не переносил ничего социалистического. Жаль, иначе он смог бы оценить «…смесь антипатии к деньгам и к промышленному капитализму с неприятием буржуазии, с решительным презрением к свободе личности, с подчинением её стоящему над индивидуумом коллективу с чувством необходимости и уважения к истории», свойственные, с точки зрения Жана д’Ормессона, учению Карла Маркса. Страница 105-я. Семья рассказчика просуществовала тысячу лет, подчиняя и усмиряя личности, составлявших её членов. Лучше умереть в бою… Поэтому они предпочитали Наполеона, который расстреливал, фрейдистской выдумке республиканских адвокатов — гильотине.

Мотоцикл «Урал» на нелегальном положении

Вторник, Апрель 26th, 2011

Ural-nelegalПочему свободное и, в том числе, открытое общество порождает нелегальные формы существования? Речь идёт не о злодеях — не о докторе Зло, — о нормальных, законопослушных, доброжелательных людях. Самыми жестокими и некоррумпируемыми способами — экономическими — людей и даже их вещи загоняют в подполье. Вот пример: однажды был остановлен массовый выпуск тяжёлых мотоциклов и запчастей к ним. Новые мотоциклы и запчасти перешли в разряд эксклюзивных в виду их цены, хотя ещё недавно они были незаменимой частью крестьянского, рыбацкого, лесного — любого — хозяйства. Как баня, например. Кроме того, мотоциклы были признаком социальной, имущественной и едва ли не этнической самоидентификации. И остались. Потому что сами мотоциклы остались — исчезли только новые мотоциклы. Из нескольких неработающих мотоциклов собирается один работающий с одним, но существенным недостатком, — его невозможно поставить на учёт. Вот этот — на фотографии — прекрасный экземпляр как раз готовится стать донором. Ездить на нелегальном мотоцикле открыто нельзя, надо всё время быть настороже, всё время надо быть готовым уйти в лес. Когда борцы с моторизованным крестьянством вторгаются в деревню, местное радио объявляет тревогу, и все прячутся по дворам. Жизнь деревенских мотоциклистов поинтереснее будет, чем у «Ночных волков» и «Ангелов ада». Понелегальнее. Деревня Х, страна Y, планета Z.

Шато де Колхоз

Понедельник, Апрель 25th, 2011

Жан д’Ормессон начинает роман или, может быть, мемуары «Услады Божьей ради» с «Я», но быстро переходит на «Мы». Он сам или, может быть, рассказчик принадлежат к древнему французскому роду. Или рассказчик — они. Род, чтобы это слово ни значило, существует почти тысячу лет, хотя его экономический и культурный уклады разрушены ещё в середине прошлого века. И беспощадно. «Мы были инками и ацтеками, русскими кулаками, катарами, богомилами, грузинскими князьями, купцами из Балха и Мерва в эпоху Чингизхана, героями Атлантиды …Мы …заранее были обречены на смерть в мире, летящем в будущее, откуда заведомо исключались деревья, лошади, терпение, вечность, уважение. Обречены наравне с евреями и коммунистами, наравне с цыганами и масонами стать добычей палачей…» Страницы 35-я и 36-я. Жан д’Ормессон. Услады Божьей ради. Москва. Этерна. 2009-й год. Перевод В.А.Никитина. Ирония, разумеется, исключается, поскольку такими сравнениями не шутят. Французское правительство наверняка скрывает от мировой общественности какой-нибудь Освенцим для аристократов. Рассказчик с болью в сердце говорит о способе жизни, исчезнувшем без следа, — о жизни французской земельной знати, — который так напоминает ещё одну великую потерю человечества — колхозы. «Продавать и покупать считалось занятием подозрительным, неосторожным и вульгарным». Страница 14-я. Да, это верно. За счёт чего они жили? «Деньги приносили земля и дома, но прежде всего — леса. Поля, леса, каменные карьеры …покорно несли дань… Это было так просто — быть богатым». Страница 22-я. И так непросто быть бедным. Чуть-чуть кривляясь — свободным тоже быть нелегко в свободном обществе — Жан д’Ормессон говорит: «Люди любили нас. …Люди любили нас по очень простой причине. Потому что мы любили их. …Мы не были социалистами, не были демократами. …Однако мы были христианами. …Наши люди принадлежали нам. Но и мы принадлежали им. …Всякий, поступавший к нам на службу, знал, что он больше никогда не окажется безработным, не окажется без средств к существованию, что в случае болезни его будут лечить, что его будут защищать от превратностей судьбы и опасностей и что если он умрёт, то его дети не будут брошены на произвол судьбы. Да и как могло быть иначе? Ведь ..они становились членами нашей семьи». Страницы 29-я, 30-я и 31-я. Социализм в отдельно взятом шато. И дальше: «Мы жили в некоей системе. Она принималась без рассуждений… Она была такой же непреклонной, как марксизм или философия Гегеля. Но об этом никто и никогда не говорил. Объяснять её считалось неприличным». Страницы 31-я и 32-я. И это верно: объяснять значит разрушать. Не изобрели ещё щадящих способов объяснения, всегда это риск и боль. «Мы по-своему доказывали победу расы над личностью, коллектива над индивидуумом, истории над случайностью. Надо было продолжать, вот и всё. Не следовало обрывать нить. Не надо было ронять своё достоинство». Страница 20-я. Но уронили, что ж. Вылезай теперь из «Мы», полезай в «Я».

Один пример народного концептуализма

Воскресенье, Апрель 24th, 2011

JaschtschikПроизведение современного народного концептуализма, не утратившее, несмотря на сложную идейную архитектуру, своей утилитарной ценности, и не сводимое к ней. Древнегреческая амфора, в которой продолжают хранить оливковое масло, но не древнегреческое. Это почтовый ящик — об этом не трудно догадаться по сияющей щели, — прикреплённый с внутренней стороны стены крытого двора. Прозрачный почтовый ящик! Точнее, стеклянный почтовый ящик, который избавляет его владельца от необходимости подходить к нему, чтобы проверить — есть почта или нет. Достаточно одного взгляда на него. Зимой, возможно, в него набивается снег. Стеклянный ящик для рыб — аквариум, для пресмыкающихся — террариум, для снега — … Но концептуальность не в этом, а в том, что этот стеклянный ящик изначально служил аптечкой на заводе, но завод по каким-то причинам перестал в ней нуждаться. Наверное, на смену ей пришло какое-то стандартное сооружение — эта аптечка самодельная. Главная часть концепции, однако, в том, что большую часть времени почтовый ящик пуст. Раз в неделю в него попадает местная газета с телепрограммой, раз в месяц — счета за газ и электричество. Большую часть времени он выполняет роль чистого — пустого и прозрачного — произведения искусства. Искусство для искусства, которое родилось в результате медленного угасания в нём утилитарного. К сожалению, ящик практически не доступен для обозрения — народный он только по той причине, что не принадлежит художественным институциям. Только для избранных. Челябинская область, город Нязепетровск, планета Земля.

Две новые книжки и одна старая, но вечная

Воскресенье, Апрель 24th, 2011

Однажды я пошёл в книжный магазин. А в книжном магазине книжные спекулянты организовали букинистический отдел, в котором перепродавали недавно вышедшие книги, среди которых были и «Творения» Велимира Хлебникова. Книга меня сразила. Я не ожидал, что у Велимира Хлебникова наберётся стихотворений на такой огромный том. Я думал, что у него есть две или три строчки, потому что таких строчек, о которых я знал, невозможно написать десять. И сразила цена, то ли тридцать, то ли пятьдесят рублей — половина или четверть от зарплаты, которую я мог себе вообразить. Время спустя я пробрался в университетскую библиотеку и получил право читать «Творения» Велимира Хлебникова в читальном зале. Поскольку наслаждаться стихами в присутствии других людей невозможно, я принялся переписывать книгу в тетрадку. Прозапас. А вокруг меня вились две студентки-старшекурсницы филологического факультета, то есть, сказать прямо, враги русской культуры, которым, судя по их нервенности, приспичило в связи с Хлебниковым сдавать какой-то экзамен. А Хлебников был у меня. Они ходили вокруг и приговаривали: «От-что творит, а! Строчит и строчит. Щас весь том перепишет!» Говорили из корысти — я понимал, — но всё равно сдался. Сдал книгу обратно на выдачу. Сдавайте свой экзамен! Но раздел «Стихотворения» успел переписать почти полностью. Запредельная цена и насмешки студенток на годы закрыли для меня книгу: пробавлялся я, то своей рукописью, то другими изданиями. А сегодня вдруг все препятствия пали: я сделался обладателем «Творений» за 360 рублей, включая оплату почтовых расходов. То есть за чайник с зелёным чаем в каком-нибудь недорогом кафе. Издательство «Советский писатель». Москва. 1986-й год. Тираж двести тысяч экземпляров был, да, а мне не хватило. Привет спекулянтам и студенткам от Хлебникова и от меня: «…И камни будут насмехаться Над вами, Как вы насмехались Надо мной». Страница 182-я. Купил книгу Льва Данилкина «Юрий Гагарин». Издательство «Молодая гвардия». Серия жзл. Москва. Этот год. Отличный эпиграф: «Самые великие шедевры революции — это люди, которых она производит». Ромен Роллан. Судя по прологу, книга полна полемики с гагаринскими недоброжелателями. Надеюсь, Лев Данилкин порвёт их. Предвкушаю. 329 рублей. И наконец, купил роман Жана д’Ормессона «Услады Божьей ради». Перевод с французского В.А.Никитина. Москва. Этерна. 2009-й год. 147 рублей 50 копеек. Один из эпиграфов: «Какие книги стоят того, чтобы их писали, кроме мемуаров?» Может быть, это не роман, а воспоминания? Первые десять страниц — отличные: «К сожалению, Францию захватила Республика. …Дед мой, во имя Франции, настоящей, другой Франции, содержал, для войны с Республикой, крохотную полуподпольную армию, лишь отдалённо напоминавшую о великолепии монархии и доблести шуанов: дюжину гимнастов, маршировавших под звуки своих горнов в День святой Жанны д’Арк». Страница 16-я. Что там у них происходит? Откуда берётся подполье в самых свободных странах? Подполье Рене Мишель, консьержки из романа Мюриель Барбери «Элегантность ёжика», понятно — она принадлежит к угнетённым. Но Жан д’Ормессон говорит о старинной аристократии! Не понятно. Но какие книги я купил, Боже мой! Если не начну читать их немедленно — сойду с ума.

Выманили и возразили

Суббота, Апрель 23rd, 2011

Роман о нарушении социальных табу, а, точнее, о вреде попыток перехода из одной варны в другую. На примере французского кастового общества начала двадцать первого века. Мюриель Барбери. Элегантность ёжика. Москва. Издательство «Иностранка». Перевод Н.Мавлевич и М.Кожевниковой. 2010-й год. Главная героиня романа, консьержка Рене Мишель пережила в детстве тяжёлую социально-психическую травму: её прекрасная старшая сестра, отправленная родителями в люди, была теми людьми совращена и умерла родами. Умер и её ребёнок. Рене Мишель вынесла из этого случая две истины: «…сильные живут, слабые умирают; счастье и несчастье зависят от твоего места на общественной лестнице». Страница 353-я. И выработала для себя жизненную стратегию: сестра «…была красивой и бедной, я некрасивой и умной, но меня тоже постигнет несчастье, если я попытаюсь, используя свои способности, посягнуть на другой социальный уровень. Но поскольку перестать быть собой и поглупеть я не могла, то нашла другой выход: затаиться, не выдавать себя и никогда не иметь дела с людьми из чужого мира. Из молчуньи я стала ещё и подпольщицей». Страницы 353-я и 354-я. Говорить о подполье она имеет полное право, поскольку чувствует присутствие других подпольщиков. Неприязнь к психоанализу, свойственная персонажам романа, становится понятна: психоаналитики могли бы изобличить старую подпольщицу, если бы она показалась им на глаза. Основой для её размышлений служит эпизод из романа Л.Н.Толстого «Анна Каренина», в котором описывается, как помещик косит сено со своими крестьянами. Нечто подобное переживает и консьержака Рене Мишель: японец, разбогатевший на торговле электроникой, предлагает ей «быть друзьями» и «всем, чем только захотим». Страница 383-я. У неё кружится голова от предвкушения будущего счастья, но на утро она попадает под автомобиль: она пыталась спасти бродягу, выбежавшего на дорогу. Она думала, что с ним сделался припадок, но он был просто пьян. Никто не говорит, что пьяниц не надо спасать. Но между этим клошаром и консьержкой такая же пропасть, как между консьержкой и японским торговцем. Она невольно транслировала сбой в социальной системе вниз и поплатилась. Её пресмертное мысленное обращение к друзьям выглядит как обвинение. Служанке она говорит: «…разве могла бы я так легко обратить ненасытность плебейки в наслаждение искусством, проникнуться любовью к синему фарфору …если бы, неделя за неделей, не питала меня своим сердцем в часы священных чайных ритуалов». Страница 390-я. Японца она называет «небесным посланником», но не говорит каким. У неба есть разные посланники. Друзья манили её из подполья и, таким образом, способствовали её гибели. Умерла она, при этом, консьержкой. Никакой перемены в её социальном статусе не произошло. Одни лишь мечты были у неё. Но страшные, какие страшные были у неё мечты. Правильно устроенное общество ещё до подхода полицейских сил расправляется с элементами, опасными для своего спокойствия. Кошечки, ёжики, цветочки, рюшечки, церковки —  как красиво пакуются сегодня контрреволюционные идеи.

Нос

Четверг, Апрель 21st, 2011

Вогнутое символизирует вагину, выгнутое — фаллос: считайте, что курс подготовки молодого психоаналитика пройден. Вогнутое и выгнутое составляют сферу, то есть гармонию женского и мужского начал — вечное порождение и вечное умирание.  Так, по-видимому, думают юные и не очень персонажи романа Мюриель Барбери «Элегантность ёжика». Сложность заключается в том, что Мюриель Барбери в курсе этого курса. Другими словами, знак, о котором она говорит, отсылает не, например, к фаллосу, а к самому себе. Читатель видит не знаки оставленные истиной, а знаки, которые ничего не значат. Просто выгнутое. Просто вогнутое. Оговорка — это оговорка, описка — это описка. Но как это вынести после всего, что было в двадцатом веке? Мюриель Барбери говорит: давайте, сделаем так, чтобы знаки были связаны с истинами, но не настоящими, а как бы со знаками второго ряда. Разница между ними будет заключаться в том, что первые не будут табуированы, а вторые как бы будут. Выгнутое отошлёт читателя к фаллосу, но этот фаллос будет не реальный мужской половой орган, а некий знак, находящийся в голове, да. Но запретный. Или полузапретный. Знак второго ряда породит знак третьего ряда, то есть половой акт, которого на самом деле не было. При этом «был-не был» имеет отношение только к внутрикнижной реальности. Тогда у знака будут глубина и сфумато. Рене Мишель, консьержка, героиня романа, отправляется на вечернее чаепитие к господину Одзу, богатому японцу, поселившемуся в одной из квартир, за которыми она присматривает. Пить чай с работницами считается занятием безнравственным — так считает сама Рене Мишель. Одзу её разуверяет. Символично, что ради того, чтобы освободить квартиру для японца, Мюриель Барбери пришлось умертвить французского гастрокритика, который, по-видимому, символизирует некое говорение о еде и, одновременно, неспособность дать еду, соответствующую этому говорению. Рене Мишель впервые в жизни идёт  в парикмахерскую — остриженные волосы символизируют… Она обряжается в платье умершей женщины, что в свою очередь символизирует — ничего хорошего это не символизирует. В квартире Одзу под аккомпанемент японской эгалитаристской — это какое-то извращение — риторики она символически услаждает все значимые части своего тела. Она видит картину, на которой изображены устрицы — это первое. Она с наслаждением всасывает японскую лапшу. Она сообщает читателю, что у неё маленький мочевой пузырь — важная деталь в контексте чаепития. Она наслаждается видом, запахом и фактурой туалетной бумаги, которой пользуются богатые люди. В один из сложнейших моментов чаепития на неё обрушивается музыка Моцарта. Реквием. Эрос-Танатос. Всё наслаждение её при этом погружено в образы русской классической литературы — кошек Одзу, например, зовут Кити и Левин. «Вы поворачиваете головку не в ту сторону», — простодушно замечает Одзу. Но это не значит, что Мюриель Барбери не водит читателя за нос. Ой!

Успех апсихизма

Вторник, Апрель 19th, 2011

Временный. Юная французская подпольщица расправилась со своим первым психоаналитиком. С почином. «Дневник всемирного движения. Запись №5» в романе Мюриель Барбери «Элегантность ёжика» — это лучшая глава из посвящённых Жанне д’Арк эпохи фрейдизма и Санта-Барбары. Не случайно девочка мечтает о том, чтобы спалить себя вместе с квартирой и даже со всем домом — взойти на костёр. Роман издан на французском языке в 2006 году: видимо, французские сопротивленцы отметили таким образом трагическую дату в истории борьбы с мировой Иллюзией — десятилетие со дня подписания президентом Ельциным указа № 1044 от 19 июля 1996 года «О возрождении и развитии философского, клинического и прикладного психоанализа». Привезли дрова в лес — в страну Ф.М.Достоевского. Психоанализ жестоко эксплуатирует маму девочки. Десять лет платежей по шестьсот евро в месяц, которые, однако, не избавили её ни от антидепрессантов, ни от снотворного. Не дали никакой экономии. Общий мамин психоаналитический бюджет сравним со стоимостью эскадрильи крылатых ракет, которые так бы сегодня пригодились французским вооружённым силам. Но мама не вечна — пора приручать к психоанализу дочку, которая как раз начала искать одиночества. В квартире девочкиных родителей, на площади в четыреста бесконечных метров квадратных, совершенно невозможно уединиться ни одному из четырёх членов семьи. Папа девочки не отважился поселить в ней даже свою престарелую маму. Потому что негде. Мама девочки, одурманенная лекарствами и фрейдистской терминологией, ведёт своего пресветлого ребёнка в психопыточную и оставляет один на один с психоаналитиком. Но даром, что ли, этот ребёнок — дочь французского министра: словесная эквилибристика, мыслительные мошенничества, явные и неявные угрозы, шантаж, умение использовать своё социальное и экономическое положение — всё это, наверное, было с ней почти с рождения. Совсем недавно она незаслуженно линчевала учительницу французского языка. «Послушай ты… — говорит она мамину психоаналитику, — давай заключим небольшую сделку. Ты оставишь меня в покое, а я за это не стану распускать о тебе гнусные слухи на весь деловой и политический Париж, иначе тебе придётся закрывать свою лавочку. И если ты действительно знаешь, какая я умная, то должен понять, что мне это вполне под силу». Страница 257-я в издании 2010-го года. Москва. Издательство «Иностранка». Перевод Н.Мавлевич и Н.Кожевниковой. «Папа-республиканец заразил меня вирусом честности», — замечает девочка в связи со своим поведением, и немного невпопад. Почему бы ей не расправиться с мамой вместо того, чтобы мучить ни в чём не повинных профессионалов? Чувство победной эйфории владело ею до самого вечера, и обернулось отвращением: пала ещё одна маска, добра и сострадания, за которой обнаружились жестокость и уродство. В чём тогда смысл борьбы? Провоцировать добро и справедливость, пока они не падут. Тогда объявить их масками, а жестокость и уродство — истиной. Потом сорвать маски с жестокости и уродства. Что бы за ними не скрывалось, — пусть даже Истина — это будет Иллюзия.