Archive for Февраль, 2011

Уцюнь

Пятница, Февраль 18th, 2011

Санта-Барбара. «…в этой стране в данный момент  всё связано со всем», — утверждается в романе Юлии Кристевой «Смерть в Византии». Страница 232-я. Издательства «Хранитель» и аст. 2008-й год. Перевод Т.В. Чугуновой. Москва. Поэтому, когда полиция получает письмо, написанное китайскими иероглифами, она сразу понимает, что это письмо от того серийного преступника, над поимкой которого безуспешно бьётся не только она, но и парижская пресса. Кому в Санта-Барбаре, кроме маньяка, придёт охота оговаривать себя на китайском языке? Письмо небольшое, — оно состоит из нескольких иероглифов, — но имеющее огромное значение, прежде всего, для всякого исследователя «бескрайние равнины». Полиция немедленно обращается к одному из своих экспертов, китайцу. Первую куртину иероглифов эксперт называет «цзин-хуа-чже», что по его мнению «…буквально означает : «чистый-стать-то-что-делает», или же, «то, что делает чистым», «то, что очищает», «тот, кто наводит чистоту». В последнем иероглифе есть ключ — «старый», то есть: наступление чистоты требует поистине долгого обретения подлинной мудрости». Страница 234-я. Начальник полиции Санта-Барбары считает, что «…подлинная мудрость не толкает автоматически на акт возмездия и как раз состоит в том, чтобы преодолеть это желание…» Страница 234-я. Неотвратимость (автоматичность) наказания (возмездия), по-видимому, не входит в джентльменский набор добродетелей сантабарбарской полиции. Формула «цзин-хуа-чже» редуцируется до Чистильщика. Хотя «Тао, или Дао, не воплощается в нечто простое». Страница 234-я. Не важно. В другом месте Юлия Кристева говорит, что Византию погубил вкус. Поэтому никто не желает смерти сантабарбарской полиции от собственной утончённости. Вторая формула письма — «бао-чоу». «Дословно: «ответить враждебностью». В «ответить» и «донести» кроется ключ: «земля», то как во «враждебности», или «недруге», ключевое — «человек». Страница 235-я. Китаец-эксперт предлагает комиссару полиции перевод «месть». Все довольны. Наконец последняя формула письма, присланная маньяком, — «усянь», вариант слова (иероглифа) «уцюнь», что значит: «не иметь границ», «не истощаться». Ключ первого знака — «огонь», второго — «территория» в смысле «пределы». Страница 235-я. Эксперт углубляется в значение этих знаков, вплоть до значения «подожги жилище», но, в общем, приходит к выводу, что перевод их таков: «без пределов» или, если угодно, «бесконечность» Страница 235-я. Комиссар полиции приходит к выводу, что автор письма — пироман: надо же как-то завершать роман. Но бесконечность вообще связывается с ничтожностью и гибелью, населяющих её существ, даже если это существа любимые. Несколькими страницами спустя главная героиня размышляет об этом: «…в состоянии сильнейшего возбуждения, траура либо под действием наркотиков мир начинает представать в виде космического пейзажа без обитателей. Слишком горячо любимые или слишком больно ранящие человеческие существа уменьшаются либо вовсе тают, в конечном счёте поглощаемые муаром красок и форм, запахов и звуков, составляющих гору, лес, водную гладь, розовый куст, синицу, лису, кота». Страница 237-я. Бесконечные пространства, мелкость насельников, животность, ничтожность и неценность их. Почему этот метафорический комплекс приписывается в романе китайцам? Вопрос.

Антитезис слаб

Четверг, Февраль 17th, 2011

Никогда в жизни не довелось мне повстречать среди русских людей франкофоба. А то бы я его по-братски обнял. Да и сам я никакой не франкофоб, а только франкофилофоб, то есть ненавистник франкофилов. Франкофоб — франкофил — франкофилофоб. Хорошо сказал. Так пусть же сказанное выше послужит эпиграфом сказанному ниже. Главная героиня романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии» рассказывает: «…мой дед по материнской линии звался Иваном, он женился на красавице еврейке Саре, они покинули Москву накануне революции и уехали сначала в Женеву, а потом в Париж». Страница 265-я. Издание 2008-го года. Москва, да. Перевод Т.В. Чугуновой. Аст и «Хранитель». Из этого обыкновеннейшего случая главная героиня делает несколько выводов, идущих дальше непосредственных сюжетных нужд. Она утверждает, что «…докоммунистическая колыбель» её семьи, то есть Москва, «…с её православными куполами» была «…единственным магнитом», который притягивал её к истории, пропавшего в романе, византиниста. До этого, в течении сотен страниц, её интерес к пропавшему объяснялся рациональными причинами — она журналистка — и вдруг Москва! Мысль главной героини всё время троична: Москва — Женева — Париж. Иван — Сара — мама. Мама главной героини, «своим точёным профилем напоминающая гречанок с античных ваз, изображённых красным по чёрному». Страница 266-я. То есть, русские — евреи — греки. Православие — иудаизм — язычество. «…ни бабушка, ни дедушка не поклонялись Богу своих предков и воспитали единственную дочь в почитании всемирному Разуму». Страница 266-я. То есть, атеизм православный и атеизм иудейский ведут к почитанию всемирного Разума. «…в почитании всемирному Разуму, как уже издавна, задолго до революции практиковалось в Москве и Санкт-Петербурге в память о Дидро и Екатерине Великой, но более не практикуется. Если вкратце, республика и Дарвин, единственный «великий человек», который пользовался маминым уважением …вот её вера». Страница 266-я. То есть, «всемирный Разум» можно разложить так же на три части: республика — Дарвин — «вот её вера», а в исторической части: Дидро — Екатерина Великая — «вот её вера». Однако отпеть себя она завещала по православному обряду. «…она пожелала напомнить, что является дочерью Ивана, и таким образом обособиться от папы с его католицизмом». Страница 266-я. Мать главной героини — французская крипто-православная. Отец её — католик. Она сама себя относит к византийцам: православие — католицизм — Византия. Слабое здесь звено — католицизм: «…на склоне лет мама принялась искать …исторические документы о дореволюционной Москве. …магнит, который притягивает меня …к православию, манил и её. …она собрала небольшой архив. Аккуратно стоящие папки никому не мешали… Однажды …папа отнёс это сокровище на помойку, заявив потом, что якобы спутал его с рекламными проспектами». Страница 268-я. Семейное недоразумение подвигло маму героини на признание, которого она при других обстоятельствах никогда бы не сделала: «…знаешь, дочка, никто не презирает иностранцев так, как презираем их мы, французы. Холодно, без угрызений совести, со спокойной душой. Мы ведь лучшие!» О, это недоброе «мы»! …И всё, больше ни звука» Страница 269-я. Да, с таким антитезисом Царьграда не обрящешь.

Моление о Европе

Среда, Февраль 16th, 2011

Из прекрасной чистой светлой сытой Московии в Европу? Только насильно! Царь отбирает лучших из лучших для обучения европейским наукам. Не хотят ехать! Не хотят спать в сырых и холодных избах, не хотят питаться прошлогодней селёдкой. Конечно, остолопы. Но потом привыкли. Пётр был великим лоббистом европейских университетов, архитектурных бюро, туристических фирм, верфей, издательств и производителей лосьонов для бритья. Учились, учились, учились. Чему научились? Притащили в Россию абсолютную монархию, которая самим европейцам уже тогда осточертела. Стали учиться дальше. Проучились ещё двести лет. Притащили в Россию коммунизм. Юлия Кристева, правда, считает, что коммунизм — результат православной догматики: «…православные верят, что Дух Святой изначально исходит от Отца через Сына — «per Filium», — который ему подчинён, а не от Отца и Сына — «Filioque», — как считают католики. Это превращает православного Сына в сентиментального служителя, потенциального мазохиста, непременного обожателя (мелких) Отцов народов. А отсюда лишь один выход — к разрушению, анархии, терроризму, революции, убийству, мафии, сталинизму. Так, во всяком случае считают парижские психиатры и Юлия Кристева в придачу». Страница 247-я. Юлия Кристева. Смерть в Византии. Москва. 2008-й год. Аст и «Хранитель». Перевод Т.В. Чугуновой. Спасибо всем участникам транскультуного учебного процесса за то, что хотя бы не наслали на нас парижских психиатров и «Filioque». Однако учёба продолжается: может быть ещё какую-нибудь ересь удастся на Родине сбыть? Отчего же не сбыть, если она ждёт? На что покупать? Мы вас спасли от татаро-монгольского ига! Мы вас спасли от коричневой чумы! На это. Бизнес такой. Но не исключительно русский. Один из главных персонажей романа Юлии Кристевой путешествует по Болгарии или, очень может быть, просто перелистывает путеводители. Болгария залита толстым-толстым слоем Санта-Барбары, но есть в ней места, где она проглядывает подлинная — византийская. В «…старой церкви Бояны, прилепившейся на склоне горы Витоша» его «…внимание привлекают фрески 1259-го года». Страница 250-я. «…художник из Бояны создал двести сорок образов , причём на них не иконописные лики, а живые человеческие лица. Они и сегодня не перестают взирать на посетителей с древних кирпичных стен, а созданы до рождения Джотто в 1266 году». Страница 250-я. До Джотто — это, конечно, важно. Но дальше мысли персонажа делают характерный крюк: «…кто сегодня помнит о том, что именно здесь, в Византии и Бояне …решалась судьба живописи, породившей столько пресвятых Дев, Голгоф, Благовещений, Положений во Гроб, коими так гордятся, помимо всего прочего, Италия и Франция? Но всё это было потом, после Бояны! Никто не помнит. И что же? Стоило ли так стараться безвестным болгарским подданным? Всё равно Запад их не замечал». Страница 252-я. Горько это сознавать, да. Но надежда остаётся. Надо «…становиться предтечами подлинных ценностей и преисполняться гордостью первопроходцев, которые никогда не теряют надежды однажды быть названными…» Страницы 252-я и 253-я. В общем, всучим Европе наших живописцев в качестве их основоположников, они же нам всучили немецко-еврейских журналистов в качестве наших основоположников.

Санта-барбарец перед лицом бесконечности

Вторник, Февраль 15th, 2011

Или, точнее, перед ликом бесконечного пространства, раз уж речь снова зашла о романе Юлии Кристевой «Смерть в Византии». Издательства аст и «Хранитель». Перевод с французского языка Т.В. Чугуновой. Москва. 2008-й год. Санта-барбарец — человек не средний: однажды он заметил, что «…его пытались подчинить каким-то задачам, не подозревая, что он с рождения не поддаётся психическому воздействию. Он принял меры, отключил свои рецепторы от пропагандистских антенн и составил свой собственный жизненный план». Страница 225-я. План борьбы со Злом, само собой. «…корни Зла кроются в иммиграции, контролируемой, нет ли. …идеология безудержного роста и стимулирования миграционных потоков, проповедь самоубийственной для человечества религии, суть которой — поиск лучшей доли на чужбине, — всё это не ново, но принимает всё более беззастенчивые формы». Страница 225-я. Вторжение иммигрантов он переживал почти как вторжение микроорганизмов: «…ничто в его организме не осталось нетронутым тлением: некие агенты, ведущие давний крестовый поход со Злом, проникли-таки внутрь и атаковали его. Нашествие этих террористов нового типа, действующих на клеточном уровне, началось, как обычно, со слуха: с визга …внутреннего гула …нескончаемого подёргивания». Страница 223-я. Разумеется, санта-барбарец наблюдался у врача, но «…не излечивался, а его убеждения оставались прежними». Страница 224-я. Надо знать, что он житель именно Санта-Барбары, великой империи, отделения которой есть повсюду. Только некоторые части мира не входят в Санта-Барбару, но многие из них уже подверглись санации, как, например, называемая в романе Сербия. В романе даны описания сербских санированных территорий. Но дело не только в размерах империи. Санта-барбарец населяет бесконечную страну в том смысле, что культурное пространство, которое его окружает, неструктурировано. Персонажи Юлии Кристевой размышляют — или, может быть, мечтают, — о маяках, об ориентирах. Но в Санта-Барбаре их нет. Унылая, однообразная прерия — вот, что такое Санта-Барбара. Налицо комплекс идей, связанных с «бесконечными равнинами»: отсутствие культурной планировки, беспорядочное движение больших групп насекомых ли, животных ли, людей ли, связанное с идеей массовой насильственной гибели. Но трагедия санта-барбарца, однако, заключается в том, что он не путешествует по равнинам, например, России или пустыням Африки, а в том, что некая часть Санта-Барбары, которая недавно была его отчизной — исключительной, уникальной родовой территорией, — теперь ничем не отличается ни от Москвы, ни от Шанхая. Ещё недавно он находился под защитой национальных границ, а сегодня микро-мигранты атакуют его внутренности — «…его печень прогнила…» — и его слух. Ответ санта-барбарца на вызов бесконечности не сложно предугадать: он пытается справиться с обступишим его безграничным пространством при помощи работы в индустриальном духе. Своих жертв — их уже восемь — он маркирует математическим знаком бесконечности. Он медленно и упорно откалывает маленькие кусочки — окорачивает бесконечность. Точит камень. Человек эмоциональный мог бы назвать его работу распадом. Назовём её инженерной планировкой пустынь. Или реформированием равнин. Изнутри.

Повторение с расширением

Воскресенье, Февраль 13th, 2011

Не только джихад и анти-джихад. Санта-барбарцы, отправляясь в крестовый поход, обязательно имеют в виду евреев, которые, впрочем, так же как и мусульмане ведут свою священную войну. В романе Юлии Кристевой «Смерть в Византии» один из персонажей называет евреев крестоносцами, а другой вспоминает французского писателя Поля Морана, который «…задолго до Войны в Заливе и кампании в Ираке предвидел битву за чёрное золото в качестве жалованья за фило- и антисемитизм». Страница 170-я. Юлия Кристева. Смерть в Византии, точнее было бы назвать роман «Смерть Византии». Аст и «Хранитель». 2008-й год. Москва. Перевод Т.В. Чугуновой. Смысл этого высказывания не успевает  дойти до читателя, как говорящий «…спохватился и дал понять гостям, что ныне политика, как никогда прагматична». Страница 170-я. Таким образом ещё больше запутав читателя. И фило и анти получают в качестве жалованья битву: почему не наличные? Впрочем, есть свидетельства документированные. С точки зрения персонажей романа, разумеется. «…правоверные иудеи из Орлеана, подстрекаемые дьяволом, якобы подкупили раба …и послали его к султану Фатимидской династии, правящему в Каире, с письмом… Оно содержало предупреждение могущественному Аль-Хакиму об угрозе скорого завоевания его страны… христианами и совет покончить с «почитаемым ими местом» — Гробом Господним! Аль-Хаким не заставил себя ждать». Страницы 208-я и 209-я. В свою очередь «…папа Урбан II… призывает с Божьей помощью к расправе над агарянами». Страница 209-я. Персонажи Юлии Кристевой понимают, насколько вопрос, который они обсуждают, тонок и постоянно проверяются: «…думаешь, Себастьян, чокнутый? Не исключено». Страница 209-я. Вообще для санта-барбарцев, как их описывает Юлия Кристева, характерен бессознательный психиатрический контроль, например, через метафору «подполья»: если у персонажа или в связи с ним возникает мысль о «подполье», значит, его мысли не соответствуют представлениям о норме. Именно подпольщик может оказаться тем преступником, которого читатели романа Юлии Кристевой жаждут разоблачить. Санта-барбарский византинист Себастьян Крест-Джонс и есть автор вышеизложенных идей. «..он даже скопировал хроники Шломо бар Симеона и и Елиезара бар Натана. «…папа нечестивого Рима бросил вызов — выступить в Иерусалим, и вот поднялась свирепая волна французов и германцев, добровольцев, отправившихся ко гробу распятого бастарда. …Они провозгласили: тот, кто убьёт еврея, освободит себя от всех грехов. …они нацепили на свои одежды гнусный знак — крест. Сатана был среди них , и было их больше, чем песка морского и саранчи на земле». Страницы 209-я и 210-я. Кажется, Себастьян Крест-Джонс был далёк от мысли считать средневековых евреев толерантными и веротерпимыми людьми. С другой стороны, он был далёк и от того, чтобы «…считать средневековую Церковь свободной от греха антисемитизма, пусть тогда это так и не называлось, но само явление существовало». Страницы 209-я и 211-я. Результат: крестоносцы на месте, евреи на месте, джихадисты на месте. А Византии нет.

Человек с Византией в голове

Пятница, Февраль 11th, 2011

В Санта-Барбаре орудует маньяк-убийца. Кого будем подозревать из наличных на сегодняшний день персонажей романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии»? Начальника полиции Санта-Барбары или его любовницу, она же парижская журналистка; историка и его любовницу, его жену, любовника жены, подругу жены или мужа подруги жены; редактора парижской газеты; министра внутренних дел Франции, премьер-министра Франции или посла Франции в Санта-Барбаре; или, наконец, помощника начальника полиции? Я склоняюсь к последнему варианту, но не стал бы его никому навязывать. Для Санта-Барбары подозрительнее всех выглядит специалист по средневековой истории Себастьян Крест-Джонс. Оснований подозревать его более чем достаточно: во-первых, он исчез. И даже хуже: он не выходит на связь даже через сеть. А «…если профессор не пользуется компьютером, значит, профессор мёртв». Страница 173-я. Издание 2008-го года. Издательства аст и «Хранитель». Перевод Т.В. Чугуновой. Москва. Привет тебе, родная, из Второго Рима! А так же из четвёртого — из Санта-Барбары. Профессор мёртв, да. Но в каком-то особом, нетрадиционном смысле этого слова. То есть он может быть и жив, но тоже в нетрадиционном смысле. Человек без сети: в старину таких называли изгоями. Во-вторых, он византинист. С одной стороны, он занимается вполне легальными исследованиями, но, с другой стороны, это исследования такого рода, за которыми должны присматривать не то что психиатры, но хотя бы полиция. Он, видите ли, знаток истории Византии. Он пишет роман, посвящённый Анне Комниной, византийской принцессе, автору «Алексиады» и современнице первого из крестовых походов. Благодаря предательству любовника жены «Роман об Анне» попадает в руки полиции и прессы, которые совместными усилиями выясняют, что профессор «…был влюблён в Анну Комнину!» Страница 174-я. Которая суть «…багрянорожденная принцесса и, к тому же женщина…» Страница 177-я. На что может пойти такой человек? «…да на что угодно: сбежать, покончить с собой, отправиться на священную войну, стать террористом, интегристом, камикадзе». Страница 206-я. Профессора, то есть, обвиняют в том, что он не смог удержать положенную учёному дистанцию между собой и предметом своего интереса или, если говорить без экивоков, между собой и Византией. «…этот тип жил с Византией в голове…» — замечает начальник полиции, впрочем одобрительно. Страница 181-я. А отсюда недалеко до признания «…точки зрения наблюдателя, находящегося на другой стороне Европы». Страница 181-я. А та сторона неправильная. «…он на всё начинает смотреть новыми глазами — глазами Анны». Страница 182-я. Например, он по-византийски не может понять, «…как разумные христиане — это его слова — дошли до священной войны вроде анти-джихада..?» Страница 181-я. «…именно это я и имела в виду, рыцарь: война приобрела для вас сакральный характер, как джихад для магометан», — это её слова. Страница 198-я. Высший смысл войны против магометан состоял, однако, в том, чтобы «…поставить Византию на колени». Страница 193-я. Положить её в гроб. Две священных войны — джихад и анти-джихад. Где теперь Византия? Нигде. Где Санта-Барбара? Везде.

Эти люди. Эта земля. Этот случай

Среда, Февраль 9th, 2011

«…бывает поступательный ход Истории стопорится…», — утверждается в романе Юлии Кристевой «Смерть в Византии». Страница 154-я в издании 2008-го года. Москва. Перевод Т.В. Чугуновой. Аст и «Хранитель» — это издательства. Короче, есть ещё анклавы, где Санта-Барбары нет, но это не значит, что она их потерпит. Санта-Барбара — империя, в которой происходит действие романа. Профессор Себастьян Крест-Джонс повторяет на автомобиле путь одного из участников Первого крестового похода, а находит свидетельства последнего. На начало нашего века. Теперь это уже поход пред-пред-предпоследний. «После падения Берлинской стены балканские крестьяне захотели всего и сразу, откуда и взялась их возросшая озлобленность, которая вряд ли когда-нибудь ослабнет. Эти люди нас ненавидят, это в порядке вещей, но, к счастью для нас, они ещё больше ненавидят исламистов. Вот кто по-настоящему внушает им страх, как и девять …больше …веков назад, и им должно быть хорошо известно почему». Страница 154-я. На этом всё и держится: исламисты позволяют санта-барбарцам чувствовать свою безнаказанность. Исламисты — их оправдание и их свобода. «…если свободные нации сегодня хотят объединиться вокруг общих ценностей …разве они тысячу раз не правы, предпринимая современный крестовый поход..?» Страница 155-я. Правы, конечно. Только направлен он не против исламистов. Профессор Себастьян Крест-Джонс исследует состояние сербских территорий, подвергшихся недавнему — для романного времени — натиску крестоносцев: «…тонны обеднённого урана …были обрушены на эту землю и её жителей. Боеприпасы, начинённые графитом …вызвали колоссальное количество замыканий …были разбомблены мосты». Страница 153-я. Нашему профессору даже «…пришлось искать обходные пути». Страница 153-я. Что немыслимо и неприемлемо. «Косово на первый взгляд не пострадало, но до самой Македонии крестьяне жаловались на проблемы с дыханием, вызванными частицами углерода и графита, которые сродни асбесту». Страница 153-я. «…сгоревшие дома, заброшенные поля, выжженные леса». Страница 155-я. Но заражение посевов и лесов страшно не само по себе, а потому что это «…легкие Европы и других стран». Страница 155-я. Тон рассказа профессора Себастьяна Крест-Джонса в общем бесстрастный, но иногда кажется сочувственным по отношению к пострадавшим от бомбардировок. Как вдруг включается древняя санта-барбарская схема — «бескрайние» равнины, лишённые инженерной планировки. «…дороге нет конца [в Сербии — не в Сибири!], и повсюду, куда ни кинь взгляд, — поля с тощей пшеницей, целина, пыль. Отсутствуют дорожных указатели — цыгане [имя цыган отсылают к непрестанному и бессмысленному с точки зрения санта-барбарцев движению] выдрали их из земли и приспособили для нужд табора: жарить баклажаны и перцы. Нищета, какой свет не видывал, и это начало третьего тысячелетия». Страницы 158-я и 159-я. Правда, уничтожение в этом случае предшествует равнинам и движению, которые выглядят как оправдание постфактум: уничтожение? Но ведь равнины. Но ведь движение. Нет сравнения сербов с насекомыми. Ничего, где-нибудь, да проявится. Ум санта-барбарцев устроен непросто, но не сложнее мясорубки.

С такими историками история никогда не закончится

Вторник, Февраль 8th, 2011

Мыслящий класс Санта-Барбары накопил немало сведений о Византии, несмотря на своё собственное неприятие этого государства. «Прочь от Византии!» — ещё недавно заявлял мне [героине романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии»] мой друг Иосиф Бродский», известный санта-барбарский поэт. Страница 138-я. Санта-Барбара — глобальная империя, в которой происходит действие романа. Издательство аст и «Хранитель». Москва. Перевод Т.В. Чугуновой. Почему не «Руки прочь от Византии»? Очень своевременный был бы лозунг, поскольку главная героиня пересказывает основы санта-барбарской византинистики. Среди санта-барбарцев бытует мнение, что «…век Византии был недолог». Страница 142-я. Хотя мало какое из санта-барбарских государств, даже если оно инкорпорирует в себя историю государств, предшествовавших ему на территории, которую оно сегодня занимает, сравнится с ней в долголетии. А многие государства, даже из тех, что отметились кровавыми войнами и истреблением народов, вообще малолетки. Список византийских императоров и императриц при этом — при «недолгом веке» — таков, что перечислять его «…всё одно, что перечислять китайских императоров». Страница 141-я. Как будто список британских, например, премьер-министров перечислить легче, не говоря уже о премьер-министрах итальянских. Короткий век и многочисленность императоров указывают на чрезмерную плотность византийской истории: » Византия кишит историями». Страница 140-я. А история — это люди. С точки зрения санта-барбарцев Византия кишит людьми или, сказать точнее, императорами, а они — ничтожества. Говоря об Иоанне II Комнине главная героиня замечает: «…он …был одним из выдающихся людей Византии и как государственный деятель и как личность, что не так часто встречается в среде императоров». Страница 141-я. Однако выдающихся личностей среди византийских императоров несравнимо больше, чем среди французских философов, и не только в процентном отношении. Если мы возьмём в руки полный список людей, которых когда-либо именовали французскими философами, — а их тысячи, — то среди него мы найдём не только единицы тех, кто сочетал в себе черты выдающейся личности и философа как такового, но найдём лишь нескольких философом вообще. Однако эти претензии второстепенны. Главное: Византия — это «…псевдозапад с душком, телом и сердцем отданный мусульманским ордам. …лабиринты византийской души …находили отзвук в арабесках восточной духовности, декоративной и плоскостной». Страница 140-я. Византия — христианский дрейф в восточном направлении — это самое страшное. Впрочем, на счастье Санта-Барбары «географической Византии не существует». Уже и ещё. Страница 138-я. Народы, когда-то населявшие её — греки, турки, славяне, — спят. «…Но и спящие когда-нибудь просыпаются. Вряд ли перевелись среди них окончательно узурпаторы и самозванцы. Обременённые врождённой замедленной реакцией, они уж если и очнутся от вековой оторопи, то для смертельных схваток, и тогда только нато [то самое нато!] под силу будет их обуздать, после чего снова впадут в меланхолическую спячку, разобидевшись на весь белый свет, которому нет до этого никакого дела». Страница 143-я. Историческая миссия нато, следовательно, — не метафора, а директива. Жду, когда Юлия Кристева даст ясный и недвусмысленный сигнал, что она не смеётся. Не хохочет, точнее.

В оккупированной стране

Понедельник, Февраль 7th, 2011

«…приметы нашего времени — демократизация, всеобщее засилье средств массовой информации, — как итог — утрата привычки к чтению, что в благоприятных семьях, что в пригородах (там она одно время ещё держалась, по крайней мере в красном поясе столицы)…» — размышляет главная героиня романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии». На странице 128-й. В издании 2008-го года. Аст и «Хранитель». Перевод Т.В. Чугуновой. Москва. Речь о Франции, хотя большого значения это не имеет: в глобальной Санта-Барбаре национальные различия интересны только турбизнесу и настолько, насколько их можно продать. Пока туристы покупают Францию — её будут для них делать. «…более нет притока на естественнонаучные факультеты, а на литературные и гуманитарные принимают тех, кто уцелел после сдачи экзаменов на бакалавра и имеет смутные представления об орфографии, а также выходцев из третьего мира, едва лопочущих по-французски… Издатели целиком перешли на выпуск в свет жестоких исповедей либо розовых любовных историй, способных увлечь домохозяйку, которой под пятьдесят или чуть больше, вечную Бовари, по-прежнему считающую своим долгом читать книги в мире быстро мелькающих картинок». Страница 128-я. Знакомый стон. Но что за беда? Что за страсть, сходная с контролем большого брата за сознанием народа, беспокоиться о том, что читают домохозяйки? И что за надобность их унижать? Если, конечно, не имеется в виду рынок интеллектуальной франкоязычной литературы. Здесь следует быть неуступчивым и беспощадным. «…сама я вот уже года два чувствую себя словно в оккупированной стране. Ни одного фильма, ни одной телепередачи или газеты без того, чтобы мне не подали в качестве жизненной модели некий примитив; без того, чтобы какой-нибудь параноик не заявил о себе как о писателе при том, что он всего-то обезьянничает, налегая на риторику или скорее отсутствие оной… без того, чтобы мне не подсовывали какую-нибудь истеричку, выдавая её оргии за последний писк феминизма, и всё это — на редкость примитивно и пошло!» Страница 128-я. Несмотря на осуждающий тон, работа персонажа как раз заключается в том, чтобы подсовывать читателю примитив, паранойю и истерию: он — журналистка, работающая в газете, занятой расследованием преступлений, но в первую очередь тех, которые нарушают права человека. А права человека нарушает любое преступление. «…общество не желает узнавать новое, топит свои страхи и конфликты в тупости обольщения планетарного масштаба, которое не потрясают …жалкие скандалы и мощные глотки, призывающие к крестовым походам». Страница 129-я. Выключи телевизор, радио, отключи интернет, не покупай газет. Обратись к книгам. Иди от одного надёжного имени к другому. Мысль напрашивается, но редактор персонажа опережает её: «…отвернуться от зрелища невозможно, в программе не предусмотрено, что зрители покидают зал, и не мечтайте». Страница 129-я. Не факт. Единственное, от чего нельзя отвернуться, — уличная звуковая реклама. Вернутся наши — звуковые уличные рекламщики будут первыми, кого… того. А пока не ходи по улицам.

Границы утраченные и обретённые

Воскресенье, Февраль 6th, 2011

Персонаж романа вспоминает доклад автора романа: «…согласно этой Кристевой, мигранты, неграждане, выходцы из разных стран, утратившие связь с родным языком и не получившие доступ к языку страны пребывания, легко становятся токсикоманами, faux self, подвержены психосоматическим заболеваниям, склонны к вандализму». Юлия Кристева. Смерть в Византии. Страница 114-я. Перевод с французского Т.В. Чугуновой. Издательство аст и «Хранитель». 2008-й год. В глобальной Санта-Барбаре нет границ. Единственная граница, отделяющая один народ от другого — это граница языковая. Единственная здесь возможная миграция — это тоже миграция языковая — из одного языка в другой. Язык — единственная территория, на которой человек чувствует себя у себя дома. Все виды физических национальных границ рухнули. Может быть, где-то или в чём-то они сохранились, но исключительно как коммерческие предприятия. А «…безопасность начинается с родного языка, этого данного от природы ремня безопасности, предохраняющего человека как от внешних, так и от внутренних атак, а заканчивается иными ценностями — денежными либо этическими, — которые служат поручнями, но которые рушатся подобно церквям во время землетрясения…» Страница 114-я. Язык, следовательно, если и разрушается, то в последнюю очередь. «…без ремней безопасности и поручней чужеземцы …подвержены всем стихиям. …разве что кто-то придумает себе ложное подспорье в виде ностальгии по Отчизне …обретённого и усиливающегося религиозного чувства, интегризма, фундаментализма [какие старинные слова — из эпохи подготовки последнего, безномерного крестового похода] и чего-то ещё?» Страница 114-я. Самое важное — именно «чего-то ещё»: «…иностранцу не остаётся ничего иного, как взорвать эту лжеличность, в которую он превратился: например, покончив счёты с жизнью на виду враждебного мира, частью которого ему никогда не стать. …а вы видите другой выход?» Страниц 114-я и 115-я. Другого выхода мы не видим. Конечно. Мыслители Санта-Барбары мыслят в рамках, которые задаются внешними по отношению к ним силами, и наряду с языком отчасти выполняют роль утраченных национальных границ. Осторожно назовём эти силы предрассудками. У санта-барбарцев погранзастава находится в голове. Персонаж романа — а это персонаж-женщина — как будто иная. «…слова мои — мои попутчики …моё блуждание по миру идей — туда, сюда, в стороны, прямо — не заключено в некоем строго фиксированном пространстве и уж точно не в том, в котором всё ещё находят приют некоторые из моих современников: пространстве родного языка». Страницы 115-я и 116-я. Она высмеивает этих людей, но при этом знает, что «…язык может быть только родным, а литературное произведение национальным». Страница 116-я. Она «поселилась во французском», но пытается сделать так, чтобы «…через его рыцарские доспехи просочились лишь византийские тайны». Страница 118-я. Кажется, она стремится быть языковым французским пограничником. А византийские тайны это, скорее всего, нечто «…глубоко личное», выходящее «…на свет опосредованно, через речевые фигуры и притчи, цифры, символы, аллюзии, а также византинизмы». Страница 118-я. Тоже стратегия. Работай.