Archive for Февраль, 2011

Живучая Иллюзия

Понедельник, Февраль 28th, 2011

Словосочетание «удушливый запах жасмина» можно встретить в романе Юлии Кристевой «Смерть в Византии». «Слабо пахнет жасмин» и в романе Ольги Токарчук «Дом дневной, дом ночной». На странице 213-й. В издании 2005-го года. Перевод О. Катречко. Москва. Аст и «Транзиткнига». Общие мотивы этих книг отсылают к общей реальности, из которой они возникли — к пракниге. Пракнига содержит мотив оккупации. В главе, посвящённой Льву, он возникает в виде мотива «иллюзии». Лев, бывший шахтёр, однажды попавший под завал. Он пролежал несколько дней в душной и узкой щели, но спасатели добрались до него. «После всех бед Лев целиком отдался жизни, то есть чтению книг с утра до вечера. Поначалу читал всё, что попадало в руки, но со временем его стало тянуть к машинописным, никогда не издававшимся текстам, которые он получал из полулегального книжного магазина в Кракове…» Страница 163-я. А именно, труды теософов, астрологов и ясновидящих. Он и сам был ясновидящим. Он без труда предсказывал будущее любого человека, слегка приукрашивая его — из-за денег. Скучное занятие. Конец света — вот, что волновало его. Он назначил его на 14 ноября 1993-го года и тот на самом деле произошёл, но не такой, каким принято его выставлять в массовой литературе. Небо не погасло, орбиты планет не свернулись. Просто мир стал «…сплошной иллюзией, мгновенно нахлынувшим, усмиряющим чувства сном». Страница 169-я. Жить в этой иллюзии было совсем не трудно — и Лев многое себе позволял, — но изменить её, повлиять на неё было невозможно. Юлия Кристева говорит о любви, как о форме сопротивления. Льву любовь была недоступна. Из старых знакомых он встречал теперь только одну женщину и одного «провинциального хиппи» . Каждое утро «парень проходил по мосту… Может, он шёл на работу, ведь была же, наверное, где-нибудь какая-нибудь работа». Страница 174-я. Польша проходит через эпоху социально-экономических преобразований. Персонажи Юлии Кристевой сказали бы: Санта-Барбара. Лев Ольги Токарчук говорит: пост-Апокалипсис. Но из Иллюзии, как и из Оккупации, возникает мечта о Византии. Персонаж по имени Ergo Sum, переживший жестокое приключение в Воркуте, — в шахтёрском, кстати, крае — живёт среди людей, «…которые до книг не дотрагивались или, даже имея их целую кучу, а в ней Платона, Эсхилла, Канта, всегда каким-то чудом находили «Справочник грибника»…» Страница 119-я. Он преподавал латынь в гимназии, но «…ему больше по душе был греческий. Он тосковал по нему, поскольку в гимназии мог преподавать только латынь. …Бог, если он есть, должен был говорить по-гречески». Страница 200-я. Греческий — это Византия. Персонажи романов Юлии Кристевой и Ольги Токарчук существуют во времени между Первым крестовым походом и походом на Сербию 1999-го года. Юлия Кристева описывает его последствия. Персонажи Ольги Токарчук не видели его — книга написана в 1998-м году, — но они его предчувствовали. По Льву Ясновидцу мир Иллюзии должен был закончиться в 1999-м году в августе. Нет, выстоял.

Долина с двойным дном

Воскресенье, Февраль 27th, 2011

Видимое дно — польское. Персонажи романа Ольги Токарчук «Дом дневной, дом ночной» — поляки. Они населяют долину в Нижней Силезии. Среди поляков живут немецкие вещи: детская коляска, газовая плита «Юнкерс», автомобиль dkw, поросший грибами. Немецкие вещи живут по всему миру среди всех людей, но эти немецкие вещи не были куплены. Они когда-то были немцами оставлены. Брошены на польский произвол. Более того, выясняется, что и дома, в которых живут поляки тоже оставлены немцами. И ещё более того, пустыри, которые для поляков просто пустыри, на самом деле участки, на которых когда-то стояли немецкие дома. Немцы ушли на глубину, но немецкие грибницы, правда, продолжают плодоносить: «Ранним летом на лугах начинали появляться немцы. Их седые головы проплывали среди моря трав. На солнце весело поблёскивали их очки в тонкой металлической оправе». Страница 101-я. Ольга Токарчук. Дом дневной, дом ночной. Аст и «Транзиткнига». Перевод О. Катречко. Москва. 2005-й год. От других грибов немцев можно было отличить по чистой и качественной обуви. Поляки испытывали беспокойство при виде немцев, непонятно с чем связанное. Когда немцы раздавали их детям конфетки, или пытались всучить полякам несколько марок, или пили в их/своих домах чай, поляки обращали взоры к своему национальному флагу и становились ещё больше поляками. Рядом с поляками жили чехи. Те в начале грибного лета тоже испытывали беспокойство: когда какой-нибудь старый немец умирал на границе, польские и чешские пограничник переносили его на сопредельную территорию, лишь бы им не пришлось решать немецкую проблему. Перебрасывали тело несчастного через разделительную полосу туда-сюда. Польское дно при этом тонкое — на момент написания романа ему исполнилось едва пятьдесят пять лет, — а немецкое дно толстое — ему тысяча лет. Имеются в виду те годы, о которых говорится в романе. Отношение персонажей романа к пространству поэтому сложное, как со стороны немцев, так и со стороны поляков. Немцы, например, видят разрушение — пустыри, скелеты домов, — но не хотят видеть нового — например, отремонтированной крыши костёла. Те и другие при этом видят двойное дно, и это удерживает их от обращения к расистскому концепту «бескрайних равнин», населённых насекомо-подобными людьми и лишённых инженерной планировки. «Бескрайние равнины» задели бы и того человека, который рискнул бы к ним обратиться. Один из персонажей романа пытался описать жителей долины как слизней: «…огромный, отливающий бронзой отец, мать чуть поменьше, и двое ребятишек… [Но] эта история никого не развеселила». Страница 158-я. Ещё бы! Слушатели примерили тело брюхоногих и оно им не понравилось. Это их долина. Они её населяют. И они не слизняки. Немцы — грибы, да. На странице 57-й рассказчица говорит: «Если бы я не была человеком, то была бы грибом». Здесь, в долине? Даже не сомневайся.

Грибной реализм

Суббота, Февраль 26th, 2011

Был знак остановиться и задуматься: в моём экземпляре книги Ольги Токарчук «Дом дневной, дом ночной» утрачена часть листа со страницами 161-й и 162-й. Останавливаюсь, задумываюсь. Место действия романа — горная долина в Нижней Силезии, в деревне Петно, в которую в течении всех зимних месяцев не попадает солнечный свет — из-за удачного расположения гор. Деревня Петно — единственный в Польше населённый пункт, который знает, что такое полярная ночь. На главной героине это обстоятельство не сказывается — она дачница, приезжает весной и уезжает осенью. Пишет книги. Посещает онейро-сайты. Сеть в Петно есть. Слушает по радио роман Льва Николаевича Толстого «Анна Каренина», главная героиня которого зналась с морфием. На 162-й странице является, кстати, ясновидящий, у которого было «…красивое и экзотическое имя — Лев. Он и внешне похож был на льва». Если Петно — это Pietno, то в переводе оно означает Стигмы. Термин вполне религиозный и даже мистический. В романе довольно мистики, однако она не производит иррационального впечатления из-за явленной читателю рациональной подоплёки: разреженный горный воздух, травы, алкоголь и грибы. Туристы угостили пограничника пирогом с травяной или грибной начинкой, странной, но вкусной. Пограничника тут же начинает преследовать волк: «…он был огромный. В его шерсти отражался искристый снег. — Волк, пощади меня во имя государственной границы, — проговорил пограничник во тьму. Волк, идущий следом за ним, остановился. Задумался». Страница 124-я. Ольга Токарчук. Дом дневной, дом ночной. Издание 2005-го года. Аст и «Транзиткнига». Перевод О. Катречко. Москва. Немецкой супружеской паре, любителям грибов, видится двойник их сына, с которым тот играет целый день. Во время войны их мальчик погибает, съев ложный шампиньон. Сразу после войны в деревенском пруду поселилось чудовище. Чтобы расправиться с видением, пришлось вызывать роту пулемётчиков. Возлюбленная чудовища выла из Чехии — деревня расположена на границе, — а потом перебралась в Польшу и околела. Деревня грибников и алкоголиков. Главная героиня без зазрения совести готовит грибные блюда: «Весенний мухомор в сметане: полкилограмма грибов, 30 г масла, 1 небольшая луковица, полстакана сметаны, 2 столовые ложки муки, соль, перец, тмин. Мелко порезанные мухоморы посолить, посыпать перцем и тмином и тушить приблизительно 10 минут…» Страница 146-я.»Приехали знакомые …я угощала их грибами. В последний момент они спросили, что это за грибы, а услышав мой ответ — не стали есть. Как будто это может спасти от смерти — едим мы что-то или нет». Страница 190-я. Вот родная, славянская душа! Решила предложить им дубовик в сметане: «Дубовик в вине и сметане готовится так: около килограмма дубовиков …четверть стакана белого сухого вина…» Страница 190-я. Но дубовики нельзя подавать с алкоголем! А откуда тогда возьмутся оборотни? В аннотации роман Ольги Токарчук назван «новым словом в славянском «магическом реализме». Ну да, ну да. В микологическом реализме.

По самоощущению персонажей

Пятница, Февраль 25th, 2011

Юлия Кристева. Смерть в Византии. Самоощущение персонажей: 1. страна — планета Земля — оккупирована, но большинство людей оккупации не чувствует,  то есть, собственно, вольно или невольно принадлежит к оккупантам; 2. некоторые люди чувствуют, что что-то не так, но не могут или боятся об этом говорить в силу того, что их чувства радикально расходятся с теми, которые принято чувствовать и выказывать на людях; 3. некоторые понимают оккупацию и вспоминают даже времена свободы, но не говорят об этом, потому что так понимать не принято; 4. почему тогда «оккупация», а не какой-то другой термин? Да потому, что у оккупанта есть имя — это империя Санта-Барбары; 5. отсюда ощущение и понимание своего личного подполья; 6. отсюда постоянные мысли о мимикрии; 7. мысли о бегстве, но во времени, а не в пространстве, поскольку Санта-Барбара везде; 8. при этом оккупационный режим устроен таким образом, что объединение в подпольные группы невозможно; 7. сопротивление при этом возможно, но только частное, атомизированное; 8. иногда подпольщикам удаётся объединиться в пару, и тогда становится ясно, что форма сопротивления оккупации — любовь; 9. свободные территории существуют, но связаны они с Византией, которой уже нет более пятисот лет, но есть ещё какие-то её проявления в Сербии, в Болгарии, в Москве (когда-то были), с культом Богородицы в Западной Европе, с Лувром; 10. Византия — надежда угнетённого человечества; 11. будущий крестовый поход пойдёт с Востока на Запад, а не так, как было принято во всё время, и приведёт он не к освобождению Гроба Господня, а к освобождению Богородицы; 12. часть из этих мотивов присутствует в романе Ольги Токарчук «Дом дневной, дом ночной», что делает их куда более значимыми для понимания состояния дел, чем если бы они проявились только в одном художественном произведении; 13. например, мотив поражения и подчинения внешним силам: «…мы — некие существа, вовлечённые в великую космическую битву …мы видим только кое-какие отблески её …я — ангел или демон, посланный в хаос одной жизни с какой-то миссией, которая либо осуществляется сама по себе …либо я о ней забыл. Это забытое и есть часть войны, оружие той, другой стороны, и оно меня сразило ….я не знаю себя, ничего не помню… Поразительное чувство — знать». Страница 82-я. В издании 2005-го года. Ольга Токарчук. Дом дневной, дом ночной. Москва. Аст и «Транзиткнига». Перевод О. Катречко. Знать, что ты — византиец. В терминологии Юлии Кристевой; 14. мотив мимикрии, явленный через частный мотив «парика»; 15. мотив сна вообще, как некой иной жизни — подполья; 16. мотив культа Богородицы, данный через описание храмов Вамбежице, центра поклонения деве Марии и даже 17. через противопоставление его культу Гроба Господня. У Юлии Кристевой «Роман о Розе» противопоставлен «Роману об Анне». Святая Кюммернис в романе Ольги Токарчук просит о теле подобном Его телу, а получив, погибает от руки своего отца — крестоносца. Он пригвождает её к «бревенчатому потолку»: какое тело, такая и смерть. Ужасы оккупации.

Масло в сосуде

Четверг, Февраль 24th, 2011

Персонажи романа Ольги Токарчук «Дом дневной, дом ночной» — сосуды. Некоторые наполненные, а некоторые — нет. У Марека Младшего, например, внутри живёт птица. Он думал вначале, что сизарь, но нет — чёрный аист. Соседка Марта точно наполнена, но чем именно — не ясно. Сосед Имярек пустой. «Почему Имярек видит духов? — спросила я как-то у Марты. Та ответила: — Потому что внутри он пустой. Я поняла это в ту минуту как пустоголовость и простодушие. Человек, наполненный изнутри, подумалось мне, имеет больше достоинств, чем пустой». Страница 18-я. Ольга Токарчук. Дом дневной, дом ночной. Издательства аст и «Транзиткнига». Перевод О. Катречко. Москва. 2005-й год. Но нет: «…дело в том, что Имярек из разряда людей, которые представляют себе Господа Бога так, будто Бог стоит где-то там, а а они сами — здесь» Страница 18-я. То есть пустой человек на самом деле наполненный, но думающий, что не наполнен. Поэтому он накладывает на себя крестное знамение раз в двадцать лет. Не на что накладывать. Кристина Переполох однажды «…почувствовала себя как новёхонький чайник, в который впервые налили кристально чистую воду». Страница 35-я. Иногда, в особые минуты жизни, сосуды могут присасываться друг к другу, пить друг друга или наполнять друг друга какими-нибудь жидкостями или предметами. Водой, пустотой, алкоголем… Они сообщаются. Рассказчица утверждает, что оболочка сосудов иллюзорна и что она, рассказчица, может заглядывать внутрь сосудов, но на практике это не так — она часто не знает, чем наполнены другие сосуды. Например, как уже было сказано, не известно чем наполнена Марта. Агнешка наполнена историей одного путешествия. Марта считает путешествия бесполезными, но это смотря какие путешествия. «…как-то раз Агнешка поехала с группой на …экскурсию в Освенцим. Всё было прекрасно. Мужчины в автобусе пили водку, а женщины пели все песни подряд, какие только помнили. Всю дорогу. Агнешка никогда не забудет Освенцим. Там был магазин, маленький, продуктовый, из пустотелого кирпича. Когда они вышли утром, после ночи, проведённой в автобусе, магазин как раз открылся. Оказалось, что именно в тот день привезли растительное масло, а в то время в магазинах ничего, ну ничегошеньки не было. В лучшем случае — горчица и уксус. А тут продавали подсолнечное масло, сколько душа пожелает, не по одной или по две бутылки, а сколько угодно. И все выстроились в очередь и покупали масло, сколько хотели. Агнешка набрала, наверное, бутылок десять. Ей продали. Ни слова не сказали, не требовали талонов, не считали. Этого масла хватило ей, наверное, года два, ведь не так и много уходит на жарку. …может, даже и на три года хватило того масла из Освенцима. Больше она ничего не сказала». Страница 56-я. А больше ей нечего сказать. Один травелог наполнил Агнешку на всю жизнь. Даже с переливом.

«…зрение, отстранённое от размышлений, суждений и чувств»

Среда, Февраль 23rd, 2011

Эпиграфом к роману «Дом дневной, дом ночной» Ольга Токарчук избрала стихи Халила Джибрана: «Твой дом — твоё большое тело. Растёт на солнце; спит в ночи. Порою ему снятся сны. Разве твой дом не засыпает, чтобы, покинув город, Унестись к вершинам гор, к далёким рощам?» Страница 5-я. Ольга Токарчук. Дом дневной, дом ночной. Аст и «Транзиткнига. Перевод с польского О. Катречко. 2005-й год. Следовательно, один из этих двух домов есть нечто нематериальное или, как верно подметил художник, оформивший обложку книги, тень. Дом — тень — тело — сон. Стихи Халила Джибрана вкупе с обложкой отсылают к стихотворению Игоря Северянина «Уитмен»: «О, тени тень, всесильный человек, Проспавший самого себя, я знаю: Премудрость скрыта, равная Синаю, В твоей златовенчанной голове. Кто б ни был ты, привет твоей листве, Снежинкам, ручейкам, цветам и маю. Я человечество воспринимаю, Бессмертье видя в бледном естестве». Так говорил поэт страны рассудка, Кому казалась домом проститутка, Метвецкой страсти и дворцом греха, Кто видел в девке, смертью распростёртой, Громадный дом, уже при жизни мёртвый, Где тел мужских кишели вороха…» В книге «Нимфы долины» Халил Джибран «…категорически вырисовывает проблемы проституции и религиозного преследования». Цепочка образов, заданная эпиграфом, должна повториться в романе, иначе на что такой эпиграф нужен. Но интереснее то, что она связана с пространством. В первой главе романа рассказчица описывает свой сон: «Мне снилось, что я — чистое созерцание, чистое зрение, и нет у меня ни тела, ни имени. Я застыла высоко над долиной в некой неопределённой точке, откуда мне видно всё, или почти всё. …вот я вижу долину, в которой стоит дом, в самом её центре, — это не мой дом и не моя долина, потому что мне ничто не принадлежит, я и сама себе не принадлежу, да и вообще нет ничего такого, что было бы мной. Я вижу круглую линию горизонта, которая замыкает долину со всех сторон». Страница 7-я. Чужая долина, но в отличие от «бесконечных пространств», например Сигрид Унсет, или «безграничных пустынь» Ж.М.Г. Леклезио, это долина, ограниченная горизонтом, её можно охватить взглядом. «Недвижность всего, что охватывает мой взор, иллюзорна. …под корой деревьев …быстрые ручейки воды и соков, которые бегут взад и вперёд, вверх и вниз. …тела спящих людей — неподвижность их тоже обманчива — внутри мягко бьются сердца, журчит кровь …их сны …это пульсирующие обрывки картин». Страница 7-я и 8-я. Недвижность иллюзорна; «сон длится бесконечно долго» — страница 8-я, — но это только кажется; сновидения сумбурны — но они пульсируют, то есть нет сумбура, а есть ритм. Долина наполнена движением, но не беспорядочным, не хаотичным, не «муравьиным», а понятным, ритмичным и благотворным. Насельники долины — люди, хотя оптика меняется, то приближая их к рассказчице, то отдаляя.  Счастливчик тот, кто живёт в долине, за которой присматривает Ольга Токарчук.

Новые книжки

Вторник, Февраль 22nd, 2011

Купил несколько новых книжек. Во-первых, под воздействием романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии» выписал по почте книгу Анны Комниной «Алексиада». Перевод Любарского Я.Н. Издательство «Алетейя». 2010-й год. Издание третье, исправленное и дополненное. Санкт-Петербург. И не в Юлии Кристевой только дело: чай не мальчик уже — пора собирать византийскую библиотеку. А то так и буду всю жизнь на сантабарбарцах перебиваться. Стоимость книги вместе с почтовыми расходами составила примерно семьсот рублей. Во-вторых, купил книгу Павла Крусанова «Калевала. Карело-финский эпос». Переложение его. На обложке почему-то упоминается только финский эпос. Издательство аст и «Астрель». Москва-Санкт-Петербург. 2005-й год. Серия «Неформат». Роман Юлии Кристевой, между прочим, зря в серийную обложку затолкали. Не для серий он. Когда-то я прочёл «Воспоминания Калевипоэга» Энн Ветемаа. Они произвели на меня хорошее впечатление. Калевипоэг — Калевала: мне кажется, они родственники. Вот и посмотрим на них с северной стороны Финского залива. Или с восточной? 30 рублей 00 копеек. У русских нетленные ценности финнов и карел можно выменять за три старых, потрепанных бумажки. В-третьих, купил роман Сюзанны Джонс «Предвестник землетрясения». Издательство аст и «Транзиткнига». 2005-й год. Москва. Перевод с английского О.А. Козловой. Молодые европейские интеллектуалы зависают в послевоенной Японии. В магазине заглянул в неё и наткнулся на какой-то необыкновенно интересный фрагмент, а дома найти его не могу: почему купил книгу — никому теперь ничего не объяснишь. А может быть, я купил её из-за книги Дэвида Тупа «искусство звука» — там тоже много говорится о молодых европейцах, красотой Японии сражённых. Ну не рождённых же. А может быть, она связалась с романом Джеймса Балларда «Империя солнца» — на обложках и той и другой книги изображено красное солнце. Очень тонкая ассоциативная игра. 40 рублей 00 копеек. В-четвёртых, купил роман Ольги Токарчук «Дом дневной, дом ночной». Аст и «Транзиткнига». Москва. 2006-й год. Перевод с польского О.Катречко. Да, внутрь этой книги я тоже заглядывал. Мне всё там нравится, за исключением изложенных прямо, без иронии, кулинарных рецептов. Книг с рецептами я избегаю. За исключением книг, в которых описаны рецепты алкогольных напитков. «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева или «Острова в океане» Эрнеста Хемингуэя — можно читать, «Русскую кухню в изгнании» Петра Вайля и Александра Гениса — невозможно. Но остальное, помимо рецептов, в книге Ольги Токарчук необыкновенно и заманчиво. У русских и свои гении валяются как дрова и чужие по сорок рублей отдаются за штуку. Да, 40 рублей 00 копеек. В-пятых, купил роман Хавьера Серкаса «В чреве кита». Причина покупки остаётся для меня загадкой. возможно, в момент покупки я испытывал жажду, а на обложке — опять обложка — нарисован бокал, полный пива. При этом, хочу заметить, бокал даёт тень. Тень даёт дом Ольги Токарчук. Тень есть на обложке книги Сюзанны Джонс. Тень — источник успеха в книжной торговле. Рисуйте тень на обложке, и вы всегда сможете продать книгу. По крайней мере, мне.

Нельзя

Понедельник, Февраль 21st, 2011

Из трёх персонажей-китайцев, действующих в романе Юлии Кристевой «Смерть в Византии», погибают двое: китаянка Фа Чан, историк-византинист, и её брат-близнец Сяо Чан, математик и орнитолог. Выживает только персонаж-китаец-полицейский. Из трёх персонажей-историков-византинистов погибают все, то есть Фа Чан,  её научный и отчасти сексуальный руководитель профессор Себастьян Крест-Джонс и ещё один тип, Минальди. Статистика смертности наглядно показывает, как в Санта-Барбаре, — а это империя, в которой происходит, несмотря на название, действие романа — относятся к китайцам и византинистам. Фа Чан, кроме того, носила под сердцем плод своей любви к Себастьяну Крест-Джонсу, но плод этот тоже погиб. Санта-Барбара не приемлет соитие Китая и Византии, даже символическое, и душит и топит его — буквально — в зародыше. Смерть Фа Чан приписывается Себастьяну Крест-Джонсу, хотя никаких доказательств этого, кроме их кратковременной страсти, не приводится. Сяо Чана обвиняют в серийных преступлениях, но доказательств его вины, кроме его личной идеологии, вполне гуманистической, но противостоящей «большинству людей», то есть санта-барбарцев, тоже не приводится. После смерти Сяо Чана эти преступления продолжают совершаться. Сантабарбарская полиция проводит спецоперацию при поддержке парижской прессы и попустительстве французских спецслужб, в результате которой одновременно погибают и Сяо Чан и Себастьян Крест-Джонс, при этом смерть последнего приписывается первому. Французская журналистка производит один из выстрелов, попавших в цель. Никто из участников спецоперации не переживает по поводу невинно убиенных. А они играли в романе серьёзные роли. Сяо Чан и Себастьян Крест-Джонс погибают в городе Ле-Пюи-ан-Веле, который был резиденцией одного из духовных вождей крестовых походов. Они пришли в него с Востока, повторив в обратном направление путь освободителей Гроба Господня. Для романа этот город — одно из немногих проявлений Византии. Франция в основном оккупирована Санта-Барбарой, Париж по оптимистическим оценкам — на три четверти. Но даже на свободных территориях оккупанты безбоязненно насмехаются над Византией. «…странный собор. …даже гадкий какой-то …упившееся лавой чудовище …фасад …какой-то не католический, а византийский или арабский …поистине творение дьявола». Так оккупанты обсуждают здешний собор Нотр-Дам, один из первых в Западной Европе, посвящённых Богородице. Страницы 286-я и 287-я. Юлия Кристева. Смерть в Византии. Аст и «Хранитель». 2008-й год. Перевод Т.В. Чугуновой. Москва. Культ Богородицы играет в романе большое значение. Главная героиня романа говорит, что не удивилась бы «…встретив в каком-нибудь византийском монастыре клонов Крест-Джонса, распростёртых перед Успением Богородицы. Как и тому, что в православие переходят католики, и иудеи, и даже мусульмане. Материнское начало, вот в чём дело! Это будет конец всему, конец джихада, конец истории, согласны?» Страница 342-я. Но вот двое мужчин, китаец и византинист, находившиеся в поиске «идеальной, порождённой чистым духом женщины», кажется добрались до цели, и были тотчас ликвидированы.

«Простор, но не пустыня»

Воскресенье, Февраль 20th, 2011

Перестал понимать текст романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии» — а это интеллектуальный детектив — в связи с тем, что мои подозрения падали на заместителя начальника полиции Санта-Барбары, а их, оказывается, следовало уронить на китайского математика и орнитолога Сяо Чана, брата Фа Чан, погибшей от рук профессора Себастьяна Крест-Джонса, специалиста по миграциям эпохи средневековья. Заместитель начальника полиции принадлежит к кругу активно действующих персонажей, но о личной и умственной жизни его ничего не известно — вот источник подозрения. Указывалось, кроме того, несколько мелких деталей, которые усиливали подозрения. Многочисленные отсылки к мировой и, в том числе русской литературе, отвлекали внимание читателя и я их пропускал, но, поди ж ты, видно, в них и таилась отгадка. Роман подходит к концу. Осталось страниц пятьдесят. Началось философское, историческое, психиатрическое, этнографическое, социально-экономическое разоблачение Сяо Чана, в котором правда не говорится прямо о том, что он и есть человек, совершающий поточные преступления, которого все ищут. Надежда. Однако, в общем, я разочарован. Сяо Чан получил в романе прозвище господин Бесконечность. Однажды «…бездонный кладезь китайской мысли разверзся перед ним, но глубина его была такова, что мозг исследователя, так легко щёлкавший математические задачки, заболел и стал разлагаться». Страница 299-я. Юлия Кристева. Смерть в Византии. 2008-й год. Москва. Перевод Т.В. Чугуновой. Аст и «Хранитель». Заметим на всякий случай, что у «бездонного кладезя» нет «глубины»: важная ошибка — как бы нам потом не пришлось поработать адвокатом Сяо Чан. «…с тех пор Сяо Чан раздвоился. С одной стороны — бесконечное одиночество, которое большинство людей воспринимают как пустыню, а для образованного китайца оно превращается в дополнительное поле самостоятельности. «Простор, но не пустыня. Понять, что пустыни нет вовсе, достаточно одолеть то, что не даёт покоя». Страница 300-я. В кавычках текст какого-то мудреца: «…Лао-цзы, Чжуан-цзы или …Коллет?» В пользу Сяо Чан выступает противопоставление «большинство людей — образованный китаец», а так же формула «бесконечное одиночество — поле самостоятельности», то есть воли. Важно так же и то, что внутренне пространство одиночества переводится во внешнее пространство: «…простор, но не пустыня». В русском изводе: «степь широкая — степь привольная». «Бесконечность пространства» здесь связывается с «животностью», но не в смысле умаления насельников, а как раз наоборот — в смысле свободы: «…скакать подобно воробьям, похлопывая себя по бокам». Страница 300-я. «…обучаешься ведь у мастеров прошлого, которые подражали животным». Страница 300-я. Возможно, описывая внутренний мир Сяо Чана, Юлия Кристева полемизирует с расистской идеей, которая постоянно встречается в европейской романистике: бескрайние пространства, беспорядочное и бессмысленное движение в них масс ничтожных организмов, связанное с представлением о насильственном их уничтожении. Отсюда ясно, почему Сяо Чан интеллектуальный противник Санта-Барбары — противник «большинства людей». Но совсем не ясно, почему его прекрасные идеи — «простор, но пустыня» — послужили основой для преступлений, которые ему в романе приписываются.

Территория любви

Суббота, Февраль 19th, 2011

Иван и Сара, дедушка и бабушка главной героини романа Юлии Кристевой «Смерть в Византии»,  мигрируют из московского, дореволюционного ещё отделения Византии в парижский филиал Санта-Барбары. В Москве они обрели любовь и пронесли её через всю жизнь. Мать героини, дочь Ивана и Сары, вышла замуж за местного сантабарбарца. О любви их ничего не известно. Главная героиня влюблена в начальника полиции Санта-Барбары. Чувство любви связывается у неё с Византией. Она чувствует себя византийкой. Она надеется, что в мире существуют ещё любящие, которых она тоже причисляет к византийцам. Профессор Себастьян Крест-Джонс не находит счастья в супружестве. Он влюблён в византийскую принцессу Анну Комнину, историка и автора знаменитой «Алексиады». Случай профессора сложный — Анна Комнина умерла ещё в двенадцатом веке. Однако для современной науки нет преград: некие токи пронзают поколения кровных родственников, даруя младшим опыт тех, кого уже тысячелетия нет в живых. Трансгендерный — «термин парижских психоаналитиков». У профессора Себастьяна Крест-Джонса среди родственников как раз нашёлся современник Анны Комниной — крестоносец Эбрар. Впрочем, у каждого из ныне живущих есть среди родственников современник Анны Комниной, а значит, каждый может последовать за ним не только в Византию, но и почти куда угодно в поисках любви. Если учесть ещё, что все знакомы друг с другом через шесть рукопожатий — в нашем контексте — через шесть поцелуев, — то каждый может мнить своих предков не только современниками кого угодно, но и любовниками кого угодно. И, следовательно, каждый может со спокойной совестью стать пациентом парижских психиатрических клиник. То есть, в поисках любви можно двигаться во всех направлениях, но в романе Юлии Кристевой есть только одно — Византия. Странно. «…Себастьян любил Анну Комнину, но так, словно сам был Эбраром Паганом. Историк, специализирующийся в области миграционных процессов, отправился по следам crucesignati в поисках рыцаря, а вовсе не византийской принцессы, не самой Анны. Перевоплощение в предполагаемого предка оказалось столь ослепительным и отравляющим, что Себастьян едва ли теперь принадлежал по-настоящему к миру живых, на всё взирая глазами Эбрара». Страница 237-я. Юлия Кристева. Смерть в Византии. Москва. 2008-й год. Любовь, возникающая в Санта-Барбаре, немедленно выносится за её границы. В Византию. Санта-Барбаре остаётся индустриальный секс. «Чувств отвращения — там, экстаза — никаких…» Страница 278-я. Передовики сексуального производства пребывают в обществе на видных ролях: им рады средства массовой информации, они пишут мемуары, они участвуют в производстве общественного порядка и спокойствия. Правда, полиция присматривает за ними, поскольку секс отягощён любовью, а значит, внутренней эмиграцией, трансгендерными путешествиями и провизантийскими настроениями вообще. Византия не существует, но желающих её становится всё больше и больше. Подлинное название романа — «Любовь в Византии». Его цензура не пропустила.