Archive for Январь, 2011

Санта-Барбара-Глобалия

Понедельник, Январь 31st, 2011

Глобальная Санта-Барбара. Одно из неуказанных точно её подразделений: «…удушливый запах жасмина и мазута, нещадное солнце, трупы в шкафах политических партий и офисах нефтяных компаний, обезглавленные тела…» Юлия Кристева. Смерть в Византии. Издательства аст и «Хранитель». 2008-й год. Москва. Страница 15-я. Перевод с французского Т.В. Чугуновой. Много славянских имён, но, вообще, имена и фамилии здесь есть на любой вкус. Граждане, «…потерявшие в этой проклятой стране свои ориентиры, для забвения всего, что их окружало: галопирующей инфляции, роста коррупции, административной чехарды, отсутствия политических целей, а заодно и будущего», отдаются кому угодно — то сектам, то наркомафии. Страница 16-я. Впрочем, между сектами и наркомафией ведутся настоящие войны. Правительство, поскольку «…нуждалось в финансовой помощи международного сообщества, чтобы выжить …сочло необходимым …проводить жестокий курс». Страница 16-я. Именно в эту мясорубку Юлия Кристева отправляет свою главную героиню, французскую журналистку. Она должна добыть для последующей перепродажи историю серийного убийцы, действующего как раз в Санта-Барбаре. За героиню не следует беспокоиться. Её подход к делу вполне профессиональный: «…ухватившись за потребность этих мерзавцев в благопристойном имидже в глазах парижской газеты …лишь непосредственный контакт …мог бы развеять настойчивые и весьма тревожные сомнения общественности по поводу незаконных видов деятельности…» Страница 20-я. Так она добивается интервью. Впрочем, вряд ли читателю придёт охота сомневаться в тех, кто даёт интервью парижским газетам. И в парижских газетах тоже ему не придётся сомневаться. Но свобод, кроме газетных, здесь нет. Гражданам дозволяется «…почесать свой сексуальный орган — язык, предаться оральной мастурбации, впасть в эпилептический припадок, единственно допустимый в обществе, зайдясь в неутомимом, экзальтированном многоглаголении». Страница 20-я. И только. Мыслящий класс Санта-Барбары поражён языковыми эпидемиями, в результате которых он потерял способность к чистым и ясным высказываниям. Один из насельников Санта-Барбары, некто Себастьян Крест-Джонс, однажды, например, осознал, что «…то, что он считал своей предрасположенностью к несчастью, или — как по-научному именовала это его жена .., — патологической склонностью к нигилизму, было не чем иным, как консубстанциональной странностью». Страница 25-я. Возможно, речь идёт о единосущности, например, творению. Или Творцу. Или всему сущему. Не знаю. Правда, предложением спустя он выбирается из терминологической свалки, и даёт понять читателю, что речь идёт о попытке бегства: «…если однажды ему предстояло, согласно буддистской вере, в кого-либо перевоплотиться, это непременно будет птица». Страница 25-я. О надежде на бегство, потому что из Санта-Барбары некуда бежать — везде Санта-Барбара. Однако Крест-Джонс находит выход: в нём самом есть «транзитная зона», которая стала «…его тайным садом». В ней он предаётся «галлюцинациям-переживаниям», подобно тому как в годы Второй мировой войны в японском концлагере галлюцинировал мальчик Джим, главный герой романа Джеймса Балларда «Империя солнца». Внутренний эмигрант! Других в Санта-Барбаре нет.

Тайна ясного послания

Воскресенье, Январь 30th, 2011

«Тайна Китового маяка» — так называется предисловие к роману Юлии Кристевой «Смерть в Византии». Издательства аст и «Хранитель». 2008-й год. Москва. Перевод с французского языка Т.В. Чугуновой. Начал читать этот роман без подготовки: «Имя Розы» Умберто Эко не перечитал (а «Смерть в Византии» — это женская версия — зеркало — «Имени Розы»), новеллу «Смерть в Венеции» Томаса Манна не перечитал (а вдруг сходство не только в названии?), книгу «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса» Михаила Бахтина решил не читать вообще (а Юлия Кристева специалист по Михаилу Бахтину), романов Филиппа Соллерса тоже не стал читать (а он муж Юлии Кристевой), в труды психоаналитиков решил не вдаваться (а Юлия Кристева психоаналитик), «Алексиаду» Анны Комниной не выкупил (а на ней, как указано издателем, всё и основано) — на почте она лежит. В общем, решил полагаться на себя самого или, точнее, «опираться на собственные силы, упорно и самоотверженно бороться», как советовал поступать в таких случаях товарищ Мао Цзедун. Поэтому, а Юлия Кристева изобретательница термина «интертекст», буду сравнивать «текст вообще», худо-бедно хранящийся в моей голове, с текстом, хранящимся в романе «Смерть в Византии». С целью добыть максимальное удовольствие, и не надеясь добыть истину, поскольку интертекст — это, скорее всего, медленная ловушка — не быстрая мышеловка, а долгий лабиринт, в котором не сразу опознаёшь ловушку, а когда опознаешь — жизнь проходит. Название романа на время оставляю. Название предисловия «Тайна Китового маяка» содержит противоречие, поскольку маяк противоположен тайне. Маяк — это ясное послание, не терпящее даже двусмысленности. Оставляем в стороне и толкование нашего маяка как хозяйственного помещения, а так же как комплекса навигационного оборудования, с которыми может быть связан какой-то внешний по отношению к их назначенным функциям секрет. Например, смотритель маяка может скрывать свою страсть к алкоголю от портового начальства. Ради бога, — пусть скрывает, — но тогда читайте свои романы сами! Определение «Китового» колеблет мою конструкцию — и надежду на получение удовольствия — но, всё-таки, маяк, где бы он не находился и как бы не назывался, остаётся маяком. Противоположен маяку ложный маяк, устраиваемый злоумышленниками с целью вызвать кораблекрушение, но Юлия Кристева говорит: маяк! Ориентир. Тайна ясного послания — вот с чем предстоит иметь дело читателю романа в пределах ближайших к нему трёхсот пятидесяти страниц, если название дано предисловию с чувством понимания ответственности, которую несёт автор перед читателем. Есть же тайна Откровения! Возможны, конечно, примечания, сделанные мелким шрифтом, например: тайна маяка может подразумевать всего лишь овладение незнающим знанием, то есть книга «Смерть в Византии» может быть художественным или научно-популярным переложением научных идей и этим исчерпываться. Или она может быть фокусом с последующим разоблачением — «вы меня не так поняли». Но, надеюсь, цинизм маркетологов не простирается так далеко. Ясное послание содержит тайну — есть за что держаться.

Муравьи: русские, китайские, нотные, математические

Воскресенье, Январь 30th, 2011

Джеймс Баллард говорит применительно к Китаю о «пустом пространстве». Несколько раз в социальном и историческом контексте он употребляет даже слово «вакуум». Однажды, в момент истребления коммунистической деревни войсками националистов при поддержке американского спецназа, он сравнивает китайцев с муравьями. Речь о сороковых годах прошлого века. Несмотря на гимн китайскому народу, на который он отваживается в конце своего романа — «…в один прекрасный день Китай заставит весь мир платить по счетам , и вот тогда мало не покажется никому», — память о муравьях не исчезает. Страницы 330-я и 331-я в издании 2003-го года. Москва. «Торнтон и Сагден». Перевод В.Ю. Михайлина. «Пустое пространство» Джеймса Балларда отсылает к «бескрайним равнинам» и «бескрайним болотам», о которых говорит Сигрид Унсет во время путешествия по России в 1940-м году. Сигрид Унсет сравнивает с муравьями русских. Темы «бескрайности-пустоты» и «муравьёв» всегда связаны с мыслью об уничтожении. «Муравьи-китайцы» Джеймса Балларда и «муравьи-русские» Сигрид Унсет возникли в ходе Второй мировой войны. Роман Джеймса Балларда наполнен сценами насилия и массовых убийств. Случай Сигрид Унсет более сложный: она ехала по стране, которая, благодаря усилиям тов. Сталина и тов. Молотова, уворачивалась от европейской бойни уже целый год, но чутьё великой писательницы её не подвело: муравьи! Назначены уничтожению! Лебедев А. и Кобрин К. в книге «Беспомощный», говоря о невозможности хоть в какой-то степени составить представление о современной музыке, пишут: «…на берегу этой страшной звуковой бесконечности мы делаем вид, что всё под контролем и что вон тот барашек набегающей волны явно прекраснее, чем вон тот, видите? — ах, он уже исчез, да и Бог с ним». «Беспомощный»: Книга об одной песне. Москва. Новое литературное обозрение. 2009-й год. Страница 51-я. Вместо слова «звуковой» можно подставлять слово «китайской» или «русской», чтобы получить отрывок из произведений Джеймса Балларда или Сигрид Унсет. «…Но на самом деле Бог не с ними, а с нами. Это Он хранит нас от шумовой гибели, от звукового обжорства и мелодического несварения; он защищает наши уши и мозги от нашествия биллионов маленьких ноток, которые, как муравьи, могут заполнить черепные коробки и выгрызть там всё до полной чистоты и блеска. …Бог организует её в потоки, которые легко регулировать нажатием кнопки или щелчком ушлой мышки; мы получаем право и шанс не быть пожранными нотными насекомыми. …так выпьем же за технический прогресс!» Страницы 51-я и 52-я. Оставим в стороне футурологию: муравьи-ноты в контексте бесконечности вызывают мысль об уничтожении. А в романе, например, Юлии Кристевой «Смерть в Византии» сближение бесконечности и гибели лежит, по-видимому, в основе замысла книги и проявляется, начиная уже с предисловия: серийный убийца использует в качестве личного клейма математический знак бесконечности. Муравьи? На первых страницах романа их обнаруживается сразу семь человек.

Ветеран Третьей мировой войны

Четверг, Январь 27th, 2011

…или Сын спецподразделения цру. Речь о подростке Джиме, главном герое романа Джеймса Балларда «Империя солнца». Роман издан в 2003-м году в Москве издательством «Торнтон и Сагден» в переводе В.Ю. Михайлина. Вторая мировая война против Германии и её союзников, в которой Джим был заключённым в концлагере недалеко от Шанхая, плавно перетекла в Третью мировую войну — против коммунизма, то есть, как представляется, против России и её союзников. В случае Джима — против китайских коммунистов. В Шанхае Джим видел отсвет ядерного взрыва. Рассматривая военные фотографии в американских журналах, он понимает, что прошедшая война была лишь репетицией следующей, по настоящему большой войны. При драматических обстоятельствах он примыкает к американской разведгруппе, в которой участвует и его знакомый по лагерю. Разведчики выдают себя за бандитов, якобы занятых грабежом деревушек, но на самом деле они разыскивают некое оборудование. «…это оборудование оставило для нас усс, когда я работал под прикрытием в контакте с гоминьдановцами. Ты же не хочешь, чтобы оно досталось коммунистам, а, Джим?» Страница 303-я. Усс — предтеча цру. Однако, Джеймс Баллард ни разу настоящую специальность «бандитов» не называет. Заняты разведчики не только поиском оборудования: они старались держаться «…как можно ближе к любой закипающей схватке». Страница 313-я. Там где они появлялись, начинали греметь разрывы артиллерийских снарядов. Для Джима у них есть несколько ролей, в том числе, приманки для китайских стрелков. Однажды они участвуют в атаке на городок гончаров, находившегося под контролем коммунистов: его «…куполообразные печи для обжига и кирпичные трубы собрали на себя последние остатки солнечного света, как будто нарочно, чтобы разрекламировать тепло и процветание, привнесённое в эту горстку хибар коммунистическим режимом». Страница 308-я. Атака была вполне успешной: печи городка можно теперь топить «…исключительно телами людей, упавших кто где, на собственных же огородах». Страница 311-я. В другом случае они замешались в бои в пригороде Шанхае, в которых «…батальон националистов с приданной артиллерией как раз добивал остатки вцепившегося зубами в руины …отряда коммунистов. Трупы коммунистов были сложены на моле штабелями, как дрова». Страница 313-я. Когда знакомый Джима «и его бандиты» уходят «грабить» Олимпийский стадион, над тем поднимаются дымы и гремят взрывы. В течение четырёх дней Джим участвовал в Третьей мировой войне. В ней ему разбили нос и повредили мягкое нёбо. В результате дружественного удара кулаком в лицо. Однако вскоре он выходит из боёв и оказывается в постели в прекрасном особняке своих родителей в районе, предназначенном для проживания иностранцев. Спокойствия, однако, не наступает. Дело не в Джиме. Дело в китайцах: теперь они «…смотрели на европейцев с выражением, которого Джим до войны …за китайцами не замечал: как будто европейцы перестали существовать на свете». Страница 303-я. Время спустя они начинают так же смотреть и на американцев. Вот и всё. Всё только начиналось.

Алгоритм освобождения

Среда, Январь 26th, 2011

…или Пустите нас обратно в концлагерь. Английский мальчик Джим в годы Второй мировой войны был невольником одного из японских концентрационных лагерей, который привык считать своим безопасным и уютным домом. Однажды, услышав о вступлении в войну русских, японские охранники бросили заключённых на произвол судьбы. Они заперлись в караульном помещении, а потом и вовсе разбежались. Узники покинули лагерь и, пройдя нелёгкий путь, прибыли на Олимпийский стадион в Шанхае, на котором японцы хранили конфискованное у них же имущество. Имущество, хотя и в плохих условиях, но именно хранилось — дожидалось окончания войны. Зачем? Не знаю. Не исключено, что после войны его должны были вернуть владельцам. Слух о несметных богатствах разносится по окрестностям Шанхая. Однако бывшие его владельцы, полюбовавшись им и оставив на футбольном газоне очередную партию павших, идут дальше, а мальчик Джим, возвращается в лагерь. Над лагерем беспрерывно барражируют американские бомбардировщики, сбрасывающие гуманитарную помощь — консервированное мясо, сухое молоко, шоколад, сигареты, журналы. Но заключённых в лагере уже нет. Его захватила группа британских бандитов-алкоголиков. Все они мученики режима. Они собирают гуманитарную помощь, меняют её на рисовую водку и время от времени отлавливают и каким-нибудь изощрённым способом убивают японских лётчиков. Имеют полное право. Иногда к лагерю пробиваются прежние его узники и умоляют пустить их в родной им блок G. «…все эти годы они только и мечтали о том, чтобы найти способ удрать из лагеря, и вот теперь сами же просят впустить их обратно, чтобы занять свои места в преддверии третьей мировой войны. Много же им понадобилось времени, чтобы понять простую истину, которую Джим знал всегда: что в пределах Лунхуа [концлагеря, то есть] они свободны». Джеймс Баллард. Империя солнца. Издательство «Торнтон и Сагден». Москва. 2003-й год. Перевод В.Ю. Михайлина. И «…лагерь на свой лад начал понемногу оживать». Страница 292-я. У Джима появились целые стопки американских журналов, полные новых образов и слов, до которых он был охотник. Жизнь стала налаживаться и на этот раз. Но американской помощи становилось всё меньше, — «…бывшие британские пленные — не единственные падальщики на этой равнине» — страница 289-я, — у ворот концлагеря росла толпа голодных крестьян, а рассказы Джима о стадионе, полном несметных богатств, разжигали воображение правящих в лагере алкоголиков, и однажды они приняли решение прорываться в Шанхай. Джим отправился вместе с ними. Джеймсу Балларду приходится объясняться по его поводу, ведь он так любил свой концлагерь: «…лагерь просто-напросто в очередной раз поймал его…» Страница 294-я. Британцы пытаются поживиться богатствами стадиона, но он уже занят вооружёнными отрядами китайских националистов, которые кончают с постлагерным сбродом одним залпом. А Джим отправляется дальше. В поисках нового Эдема — привилегированной школы-интерната, наверное, которую Джеймс Баллард уже сравнил с концлагерем. Циничная английская шутка.

Проблема Джеймса Балларда — Джим

Вторник, Январь 25th, 2011

В декабре 1941-го года «…немецкий корабль снабжения, закреплённый за патрулирующим Восточно-Китайское море рейдером, теперь открыто заходил в Шанхай, бросал якорь на реке и грузился топливом, а топливо ему подвозили на дюжине лихтеров, многие из которых …принадлежали американским нефтяным компаниям», — вспоминает Джеймс Баллард в автобиографическом романе «Империя солнца». Бизнес есть бизнес. Страница 11-я. Издательство «Торнтон и Сагден». 2003-й год. Москва. Перевод В.Ю. Михайлина. После войны, разумеется, все сделались противниками нацизма едва ли не с момента рождения Адольфа Шикльгрубера. Джим, главный герой романа, надеялся, что после разгрома американского флота в Пёрл-Харборе и в Маниле, война закончится, и жизнь снова войдёт в мирное русло. Никаких чувств по поводу того, что, как ему казалось, проиграли американцы, он не испытывал. Потом несколько лет ему пришлось провести в японском концентрационном лагере. Здесь он прослыл большим оригиналом и, в том числе, по причине своей любви к японским ввс. И заключённые, и охранники лагеря считали его трудным ребёнком. Он, как и некоторые другие, был «ориентирован на выживание», а «люди, ориентированные на выживание, могут оказаться весьма опасными». Страница 200-я. Он не собирался жертвовать собой ради каких-то принципов, которые, впрочем, и без него все развалились. Но с приближением развязки, его взгляды становятся всё более неуместными. Джеймс Баллард напускает на него других персонажей, которые по мере своих слабых физических и умственных сил пытаются Джима одёргивать, наставлять и увещевать. Но их усилий оказывается недостаточно, и Джеймсу Балларду пришлось объясняться с читателем самому. Однажды Джим попал на строительство взлётно-посадочной полосы японского аэродрома. Джеймс Баллард пользуется этим фактом биографии героя, чтобы защитить его от обвинений в симпатиях к врагу. «…всякий раз, когда Джим видел, как с аэродрома Лунхуа стартует японский самолёт, он испытывал, пусть немного неспокойное, но достаточно отчётливое чувство гордости. Он сам …вместе с китайскими военнопленными, которых уработали здесь до смерти, помогали строить эту полосу… Джим прекрасно отдавал себе отчёт в том, что его приверженность японским военно-воздушным силам основана на жутковатом воспоминании об одном не слишком приятном факте: он едва не умер на строительстве этой самой взлётно-посадочной полосы, совсем как те пленные китайцы… если бы он умер …его кости …послужили бы стартовой площадкой для японских лётчиков… Если японцы одержат победу, та малая часть его души, что навеки осталась вмурованной в бетон взлётно-посадочной полосы, будет покоиться с миром. Но если их разобьют, все его мучения пойдут прахом». Страница 176-я. Для оправдания человека, который строил японский аэродром в одиннадцать лет, это слишком сложная конструкция. И неэффективная. Но она, возможно, предназначена кому-то другому. Джим-то полюбил японские самолёты ещё до войны и сохранил к ним привязанность до её конца.

Джим-камикадзе

Понедельник, Январь 24th, 2011

Но прозвали его Шанхай. Он главный герой автобиографического романа Джеймса Балларда «Империя солнца». Он мечтал быть лётчиком японских ввс и сражаться против американцев. Самолёты японцев превосходили американские — поэтому. Потом, правда, он увидел «мустанги» и «летающие крепости», и его любовь раздвоилась. Он хотел погибнуть в бою, всё равно на чьей стороне: иногда он видел себя американским пилотом, падающим в горящем самолёте на рисовые поля, иногда представлял себя камикадзе. Он мечтал об «ослепительной вспышке света», он испытывал «жажду», которую так легко могла унять война, но так и не уняла. Несколько лет он провёл в концентрационном лагере Лунхуа возле японского аэродрома недалеко от Шанхая. «…каждый день …он видел, как пилоты в мешковатых костюмах проводят внешний осмотр машин, перед тем как забраться в кабину. Больше всех прочих ему нравились лётчики-камикадзе». Страница 177-я. Джеймс Баллард. Империя солнца. «Торнтон и Сагден». 2003. Москва. Перевод В.Ю. Михайлина. «…Джим был всей душой с камикадзе, и убогая церемония у взлётной полосы трогала его до глубины души.  …трое лётчиков в белых головных повязках были едва старше Джима: по-детски пухлые щёки, мягкие, не успевшие загрубеть черты лица. Они стояли возле своих самолётов, нервически отгоняя от лица мух, и, когда командир эскадрильи отдал им честь, лица у них окаменели. Даже когда они прокричали славу императору, слышали их одни только мухи…» Страница 177-я. Старина Баллард бесцеремонно ковыряется в своих детских воспоминаниях: откуда бы мог знать Джим, что церемония «убогая»? Отчего же только мухи, если их слышал Джим и слышал командир эскадрильи? Вообще, Джеймсу Балларду пришлось не раз объясняться в романе по поводу себя, подростка, а это ясно указывает на то, что чувства Джима не выдуманы. «…я собираюсь вступить в японские военно-воздушные силы», — заявил он как-то, находившимся в лагере миссионеркам. Те захихикали, «…они по-прежнему никак не могли привыкнуть к специфическому чувству юмора Джима», — поспешно замечает Джеймс Баллард. Страница 192-я. Ни из чего не следует, что это был юмор. «…он представлял себя за штурвалом одного из [американских] истребителей и как он падает на землю после того, как самолёт взорвался, как снова поднимается в небо одним из молоденьких лётчиков-камикадзе, которые кричат «Да здравствует император!», прежде чем отправить свой «Зеро» в пике на стоящий у берегов Окинавы американский авианосец». Страница 189-я. Развенчание камикадзе — поздние дела. Камикадзе получили своё имя по названию одного знаменитого тайфуна — «божественный ветер». Циничные американские матросы, сидевшие в лагере, называли их «косяк, и в воду» и «где ты, моя крыша». Страница 177-я. Но на Джима их замечания не действуют, точно так же как и поздние авторские ремарки. Джим мечтал погибнуть в ослепительной вспышке. Всё равно кем — американцем или японцем, — а сделался знаменитым английским писателем. Беда.

«…не в силах выдержать пристальный взгляд свободы»

Воскресенье, Январь 23rd, 2011

2 августа 1945-го года, когда прошёл слух о вступлении в войну России, японские солдаты, охранявшие лагерь Лунхуа, «…закрылись в караулке и перестали охранять ограду, оставив лагерь на попечение заключённых». Страница 222-я. Джеймс Баллард. Империя солнца. Москва. Издательство «Торнтон и Сагден». Перевод В.Ю. Михайлина. А потом и вовсе покинули свой пост. Между японцами-охранниками и британцами-заключёнными разница в отношении страданий и тягот военного времени была не велика: японцы так же голодали, так же ходили в драной обуви и в полуистлевшей одежде и так же были несвободны, как и британцы. Охранники, кроме всего прочего, защищали заключённых от голодных китайцев и китайских бандитов, которых было достаточно кругом, а заключённые оказывали им некоторые услуги, хотя лагерь Лунхуа не был рабочим лагерем — работать в нём никого не заставляли. Японская охрана не была ни коррумпированной, ни вороватой: Джеймс Баллард ни разу не говорит о фактах хищения продуктов, предназначенных для заключённых, со стороны японцев. Джим, английский подросток и главный герой романа, обменялся адресами с одним японским сержантом. Джим, конечно, был человеком внутренне свободным: он был приспособлен к войне, значительную часть своей жизни он провёл в лагере, а до того жил в стране, в которой сражения случались даже возле загородных клубов, в которых любили отдыхать его родители. И что же? Британцы поблагодарили на прощанье своих измождённых охранников, перед которыми, между прочим, открывались такие же туманные дали, как и перед заключёнными? Окажись на месте японцев какие-нибудь изобретательные европейцы, и жизнь в Лунхуа стала бы настоящим адом, а не преддверием его. Если бы взрослые, старые и больные умирали быстрее, часто думает Джим, жизнь в лагере могла быть значительно лучше — во всяком случае, пайки могли быть больше! Во время исхода японцев он с сожалением видит, как одна из женщин-заключённых «…стала кричать по-японски, а потом начала отрывать от истлевшего рукава платья маленькие полоски материи и швырять их под ноги солдатам. …Джим …чувствовал себя другим, не похожим на этих плюющихся женщин и на их возбуждённых мужей». Страница 224-я. Впрочем, женщины только заплевали выход из концлагеря на волю и свои же собственные, как подмечает Джим, груди. Джеймс Баллард не раз обращал внимание на рабскую психологию соотечественников: неблагодарность — ещё один её признак. Джима, правда, пугает мысль о том, что японцы, прежде чем вступить в последний бой, всегда уничтожают пленников, и в какой-то момент он срывается, хотя это слово не передаёт гаммы его чувств, в том числе радости понимания того, что война подлинная. Для человека, испытывающего галлюцинации как от голода, так и в силу особенностей строения психики, это важно. Старший товарищ предлагает ему не забывать своего происхождения. Старший товарищ «…настолько потерял силу духа, что ему оказалось нечем приободрить Джима, кроме напоминания о том, что Джим — британец», — с сарказмом замечает Джеймс Баллард.

Рабская британская психология

Суббота, Январь 22nd, 2011

Доносительство, да. И патернализм. Ожидать, когда прилетят американцы и освободят нас, британцев. До того времени ничего не делать. Джим, английский мальчик, заключённый японского концентрационного лагеря в Лунхуа возле Шанхая и главный герой романа Джеймса Балларда «Империя солнца» удивляется своим соотечественникам. Открытое сопротивление японцы подавили, казнив несколько американцев, пытавшихся из лагеря бежать. Но есть ещё жизнь. Просто жизнь. Труд. Книги. Взаимная поддержка. Но «…они предпочитали страдать от хронической дизентерии, чем дать себе труд прокипятить воду. [они] …сидели на крыльце соседнего барака и внимательно вглядывались в небо, с таким видом, словно война должна была кончиться максимум через десять минут». Страница 156-я. Издательство «Торнтон и Сагден». 2003-й год. Москва. Перевод В.Ю. Михайлина. Это не апатия, вызванная голодом. Джим с горечью замечает, что американцы и голландцы, которые сидят в этом же лагере, совсем другие — они находят в себе силы действовать и радоваться жизни. И лень. «…кто-то работает, а кто-то смотрит, как работают другие», — замечает один из друзей Джима на странице 166-й по поводу своих братьев по несчастью. И всегдашнее рабское нытьё: «…те, кто с самого начала был готов помогать другим заключённым, помогали им по мере сил, но это никоим образом не мешало ныть и жаловаться на жизнь тем, кто был слишком ленив, чтобы работать. Особенно любили ныть британцы…» Страница 162-я. И неспособность к самоорганизации и взаимопомощи. И рабская страсть к угнетению тех, кто слабее тебя: «…в первый год лагерной жизни немногим оставшимся без родственников детям удалось выжить — на них просто никто не обращал внимания, если только они не позволяли использовать себя в качестве прислуги. Джим единственный не опустился до рабской доли…» Страница 160-я. То есть Джим был единственным ребёнком без родственников, который выжил и при этом остался свободным по отношению к своим соплеменникам. Но ведь паёк выдавался на каждого заключённого, независимо от того, есть у него родственники или нет. Значит, ребятишек обкрадывали и объедали, как это свойственно людям самых низких сословий. И наконец, первый признак психологии раба — страх свободы: «…с окончанием войны заключённые как раз и столкнутся с настоящими трудностями. …Что они будут делать, когда японцы перестанут заботиться о них?» Страница 168-я. В мае 1945-го года заключённые вместе с японскими охранниками даже начали укреплять свой концентрационный лагерь против внешнего мира. «…повод для беспокойства подала группа из тридцати китайцев, разбившая лагерь прямо перед воротами [перед воротами концлагеря]. Разорившиеся крестьяне и нищие сельскохозяйственные рабочие, солдаты из марионеточных армий и дети беспризорники. …ночью самые отчаянные из них попытаются перелезть через колючую проволоку…» Страница 168-я. Отчаянных японцы забьют палками. И правильно сделают — не лезь за британским пайком. За воротами концлагеря был Китай, голодный и воюющий — это так. Но ведь свобода дороже.

Лондонлаг-на-Янцзы

Суббота, Январь 22nd, 2011

Увлечение концентрационными лагерями в двадцатом веке было распространено повсеместно. Но почему Александр Исаевич Солженицын был дарован русскому народу, а не английскому, немецкому, американскому, японскому в конце концов? Хорошо, о британском лагере для немецких евреев на острове Мэн есть роман Норберта Гштрайна «Британец». О массовых расправах над немецкими военнопленными в американских лагерях упоминает Гюнтер Грасс в книге «Луковица памяти». Анна Харендт в книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» рассказывает о системе немецких лагерей для евреев в Германии. Виталий Сёмин рассказывает о русских подростках в немецких рабочих лагерях в книге «Нагрудный знак «Ost». Но кто из этих писателей — даже Виталий Сёмин — сравнится с Солженицыным А.И.? А где-то ещё есть турецкие лагеря для армян, польские лагеря для русских, испанские лагеря для американцев, американские лагеря для японцев, итальянцев и бойцов современного мусульманского сопротивления. «…унылая тюрьма для почти двух тысяч граждан союзных государств…», точнее, японский лагерь Лунхуа в пригороде Шанхая для, в основном, британцев. Свидетельствует Джеймс Баллард на странице 154-й автобиографического романа «Империя Солнца». Москва. Издательство «Торнтон и Сагден». Перевод В.Ю. Михайлина. 2003-й год. Апатия, голод, и «…названные в честь полузабытых лондонских улиц проходы между гниющими бараками…» Страница 154-я. И доносительство в отличном британском стиле: «…говорила по-японски и открыто работала на лагерную охрану, каждый день снабжая японцев информацией о том, что происходит среди заключённых. Никто не ставил этого миссис Пирс в вину; по правде говоря, большая часть заключённых из лагеря Лунхуа с радостью делала бы то же самое, если бы знала как. …самые смелые из заключённых — а сотрудничество с японцами было делом небезопасным — как раз и пытались так или иначе втереться в доверие к лагерной охране и тем самы открыть себе и своим близким доступ пусть и к скудным, но всё же источникам дополнительной пищи и перевязочного материала. К тому же доносить-то, в общем, было не о чем. Никому в Лунхуа даже и в голову бы не пришло попытаться устроить побег, и всякий первым побежал бы докладывать японцам об идиоте, которому вздумалось лазать через проволоку, и правильно бы сделал, потому что в итоге японцы не стали бы разбирать, кто виноват, и досталось бы всем». Страница 156-я. Доносительство и круговая порука! Джим отмечает про себя, что его солагерник, ровесник и сын доносчицы лучше питается, лучше одет, у него есть библиотечка из конфискованных книг, он силён и здоров. Джим завидует ему: его родители к несчастью пропали, а то и они могли бы доносить не хуже миссис Пирс. Бескорыстный донос не имеет права на существование. А если за средства существования… То это не донос, а бизнес.