Archive for Декабрь, 2010

Англосаксы в Марокко

Среда, Декабрь 22nd, 2010

Сверхсложный мир Марокко времени революции: арабы, берберы, горожане, деревенские, богатые, бедные, революционеры, консерваторы, молодёжь, старики, сторонники того, сторонники сего. Ему противостоят не такие уж простые, как кажется вначале, французы. Объявляются англосаксы — американец и англичанин. Стенхэм и Мосс. Читатель мог взглянуть на них в прологе, но мельком — в третью книгу романа Пола Боулза «Дом паука» они, по-видимому, вошли надолго. И что это за англосаксы? А всё те же, которых можно наблюдать в десятках романов и не только английских или американских. Две маски из англосакской комедии дель арте: маска американского писателя и маска английского художника. Маски, которые, правда, отдают себе отчёт в том, что они маски. Это придаёт им некоторую глубину, но для измерения доступную. Маска художника берёт себе дополнительную маску — простофили, а маска писателя — проводника. Два слоя масок — глубина? Под масками скрываются неизменные, холодные и, в общем, одинаковые сущности. Маски ведут диалог, цель которого состоит в том, чтобы доказать некий парадокс, а именно — что они и то, что скрывается под ними, суть нечто изменчивое, тёплое и отличное друг от друга, то есть, что они люди. Не менее люди, чем французы и арабы. «…это была игра, которая могла длиться часами, причём Моссу отводилась роль наивного простака, постоянно жалующегося, что его разыгрывают, а Стенхэм изображал терпеливого, искушённого наставника: особую остроту игра принимала, если Стенхэм бросал прямое обвинение, скажем: «Зачем вы постоянно напускаете на себя дурацкий вид, будто вы не от мира сего? Чего вы добиваетесь?» Это делало игру особенно захватывающей, потому что Стенхэм говорил вещи, в общем-то недалёкие от той истины, которую он мог бы высказать, если бы действительно хотел положить игре конец. Мосс прекрасно понимал это и знал, что Стенхэм это знает, так что игра продолжалась, непрестанно становясь всё более сложной, тонкой, изощрённой, занимая большую часть времени, которое они проводили вместе. Рано или поздно, думал про себя Стенхэм, наступит момент, когда Мосса будет уже не оторвать от этой затеи: всё, что бы он ни делал или говорил, не будет выходить за рамки взятой на себя роли, слова и жесты будут принадлежать не Моссу, а этому нелепому персонажу, не имеющему ничего общего с человеком, нацепившим такую маску.  …Он сам выбрал роль простофили». Страница 167-я. Пол Боулз. «Дом паука». Тверь. 2006-й год. «Kolonna Publications» и «Митин журнал» — издатели. Перевод Владимира Симонова. Весь мир — театр, все люди — актёры, да. Марокканский город Фес — декорации. Марокканцы — массовка. А игра на грани фола — это самое острое. Персонажи, которые могли бы быть живыми людьми, в тотальном театре тоже рискуют получить маски. Подростка Амара, возможно, ждёт маска преданного слуги, надёжного помощника, носильщика и шерпы или, что почти одно и то же, человека, проникнувшегося светлыми идеями свободы. Задача англосакских масок — приобрести себе человечность за счёт обуздания внешней сложности.

Пытка дедукцией

Вторник, Декабрь 21st, 2010

Две большие сущности — христиане, они же французы, и мусульмане, они же марокканцы. Мусульмане распадаются на тех, кто ни при каких обстоятельствах не может отступить от законов веры, и на тех, кто может пожертвовать частью этих законов. Жертвующие законами делятся на тех, кто жертвует ими ради общего дела и на тех, кто делает это ради своих частных делишек, например, устраивается на работу во французскую полицию. Первые называют вторых предателями. Мнение вторых не известно. Марокканцы, кроме того, делятся на арабов, то есть на городских марокканцев, и берберов, то есть деревенских марокканцев. Горожане делились на бедных и богатых. Между всеми указанными парами существуют противоречия, непонимание, недоверие и даже открытая вражда. Амар, подросток из романа Пола Боулза «Дом паука», видит, как общности, к которым он себя причислял по праву рождения, вдруг начинают в его глазах дробиться на всё более мелкие, всё более зыбкие объединения, вплоть до семьи и дальше — до родственников, а отец, мать и старший брат в свою очередь перестают быть чем-то верным и надёжным. Отец не кажется больше столпом истины, брат вызывает ненависть, мать сама требует защиты. К тому же, «…его натура — оказаться в гуще событий, но в последний момент остаться в стороне. Как только наступал решающий миг, ему всегда было трудно заставить себя действовать, встать на чью-либо сторону…» Пол Боулз. «Дом паука». Страница 151-я в издании 2006-го года. Тверь. «Kolonna Publications» и «Митин журнал». Перевод Владимира Симонова. Положение Амара было бы ещё более сложным, если бы его рассыпающейся на глазах идентичности не противостояло единство христиан-французов. Вообще, французы в глазах Амара — источник зла. «Все знали, что французы запрещали торговлю кифом [гашишем] в надежде приучить мусульман к спиртному, правительство получало бы от этого огромные доходы. То, что религия воспрещала мусульманам употреблять алкоголь, их, естественно, не интересовало, они всегда готовы были приветствовать тех, кто нарушал законы ислама и наказывать тех, кто им следовал». Страница 151-я. Список пыток, которые французы испробовали на марокканцах, занимает половину страницы 147-й. Французские полицейские ни за что ни про что избивают Амара, который в ответ измышляет для них вечные муки. Впечатляющие образы их занимают половину страницы 157-й. Но идентичность Амара подвергается испытанию и с французской стороны: вдруг выясняется, что скрепка «французы-христиане» не универсальна. Амару, словно пришельцы из высшего мира, являются мужчина и женщина, христиане, но не французы. Возможно, это сам автор романа и его возлюбленная. Испытание, которому Пол Боулз подвергает Амара, — есть разъятие всего, что кажется единым. Он отбирает у него все опоры, на которые тот мог бы  положиться. На этом с марокканским подростком можно было бы покончить. Но у того есть ещё Бог.

Варвары за вратами радости

Понедельник, Декабрь 20th, 2010

Скоро уже пройдёт шесть десятилетий с того времени, когда французы оставили марокканцев без султана — они лишили его престола и сослали на Мадагаскар. Жестокость французов — отправить человека на остров в океане! — поразила подданных султана в самое сердце. Французы, правда, поспешили назначить марокканцам нового султана — престарелого и послушного, — но не все марокканцы этот жест оценили. Каждый год султаны присылали жителям Феса жертвенную овцу на Аид-эль-Кебир — главный и самый весёлый праздник в году, — но на этот раз Истиклал — это партия друзей свободы и независимости — запретила марокканцам радоваться вообще до тех пор, пока прежний султан не вернётся из ссылки. Ставку они делали на то, что султан никогда не вернётся, а с ним не вернётся и радость. Серьёзные люди на многое способны. Члены партии рыскали по городу и забивали ногами жертвенных овец, которыми фесцы запаслись для праздника. Амар, персонаж романа Пола Боулза «Дом паука», воскликнул: «Но овца должна быть!» Отец ему отвечает: «Да, должна быть, но её не будет. Это конец ислама!» Страница 139-я в издании 2006-го года. Пол Боулз. «Дом паука». Перевод Владимира Симонова. Тверь. Совместная работа издательства «Kolonna Publications» и «Митина журнала». От Пола Боулза времени «Под покровом небес», — от его «сдвинутого» восприятия и «смещённого» воображения, — здесь почти ничего нет: есть один эпизод, который должен был перерасти во что-то «боулзовское», но эта надежда быстро развеивается. Прямодушная социально-политическая проза в духе тех донесений госдепартамента сша, которые сегодня преданы на всеобщее поругание. Правда, имена персонажей не вымараны, хотя здесь им грозит опасность не меньшая, чем информантам американских дипломатов. И друзья свободы, и французы, по мнению отца Амара, стремятся сорвать праздник. Для чего? «…пройдёт пять лет, и дети в Фесе будут говорить: «Аид-эль-Кебир? А что это такое — Аид-эль-Кебир?» Никто и не вспомнит о нашем празднике. Это конец ислама». Страница 140-я. Французско-марокканский атеистический заговор. Амару это не по душе. Друзья свободы и независимости мечтали о стране «…с автономным правительством, армией, газетами и кинематографом, в то время как мечты Амара, устремлённые в ту же сторону, простирались …к Мекке. Они мыслили такими категориями, как жалобы, протесты, прошения и реформы, в то время как Амар …думал о судьбе и божественной справедливости. Когда произносилось слово «независимость», им виделись взвода мусульманских солдат, марширующих по улицам, где все вывески были выведены арабской вязью, мощные фабрики и заводы, высящиеся по всей стране; Амар же представлял объятые пламенем небеса, крылья ангелов и картины полного разрушения». Страница 121-я. Вот уже сто сорок страниц Амару удаётся избегать призыва как на службу свободы и независимости, так и французского полицейского государства. Шестнадцать лет ему. Продержится ли он ещё триста страниц — не известно, ведь несчастные марокканцы готовятся восстать.

Между французской Сциллой и арабской Харибдой

Воскресенье, Декабрь 19th, 2010

«…оказаться в западне между дьявольски жестокой французской тайной колониальной полицией и безжалостным Истиклалом» — вот чего меньше всего желал себе Амар, прямой потомок пророка Мухаммеда из города Фес, Марокко, и одновременно главный герой романа Пола Боулза «Дом паука». Тверь. «Kolonna Publications» и «Митин журнал». 2006-й год. Перевод Владимира Симонова. Тверь. Страница 60-я. Истиклаль — партия, поставившая себе целью независимость страны. Французская полиция — организация, стремившаяся прямо к противоположному. Между ними мог проплыть гашишист, но человеку, мечтавшему об особой судьбе, держаться на равном расстоянии от них было всё сложнее. «…ткань жизни становилась всё более зловещей. Всё могло в любую минуту оказаться не тем, за что себя выдаёт, всё казалось подозрительным — особенно всё хорошее, приятное. Если человек улыбнулся, будь с ним начеку: наверняка, чкам — французский осведомитель. Если кто-нибудь появлялся на улице с …[лютней] в руках, это означало неуважение к низложенному султану. …если человек прилюдно закуривал сигарету, он явно способствовал укреплению французского владычества и рисковал быть избитым или получить нож в спину в каком-нибудь тёмном углу». Страница 60-я. Амару тяжело жить в таком обществе: он хотел просто улыбаться, просто слушать музыку, просто курить табак. «…он понимал, что французов необходимо вышвырнуть из страны, но это должно произойти торжественно…» Страница 61-я. Или, точнее сказать, красиво. Истиклаль предлагал совсем другое. Курильщик, то есть человек прямо поддерживающий французскую табачную промышленность, мог получить «удар бритвой по лицу». Страница 61-я. Каждую ночь в окрестностях Феса горели пшеничные поля: «…если люди будут жить, как прежде, с вечно набитым брюхом, всё так и пойдёт своим чередом. А вот когда они проголодаются и станут горевать, что-нибудь да случится…» Страница 75-я. И «…партия не виновата в том, что люди в Марокко — хемир, ослы». Страница 78-я. То есть рабочий скот. То есть быдло. К свободе и независимости через голод, кнут и разруху — универсальный, по-видимому, метод. А самые последовательные сторонники свободы уже сделали двухгодичный запас зерна. К кому-то она придёт сытой, здоровой, хорошо одетой. В конце концов возникает тема джихада. «…как и подобает истинному мусульманину, он на миг задумался о прелестях военной дисциплины. Никто и ничто, размышлял он, не может сравниться с государством, которое честно насаждает законы Ислама огнём и мечом». Страница 77-я. Но Амару это тоже не нравится: «…вот в чём была беда Истиклала и вообще всей политики: о людях говорят так, словно это не настоящие люди: вещи, цифры, животные — что угодно, только не люди». Страница 76-я. И Амар жестоко избивает подвернувшегося под руку сторонника партии свободы и независимости. Бить националистов в момент подъёма национально-освободительного движения — интересное решение. Теперь, видимо, ему надо найти какого-нибудь французского полицейского. Для равновесия.

Неподкупный Амар

Суббота, Декабрь 18th, 2010

Пол Боулз хотел написать роман без политики, но… «…но в ситуациях, где всё находится под великим эмоциональным давлением, равнодушие немыслимо; в такие времена любые точки зрения истолковываются как политические». А значит, и действия. Кажется, я поспешил определить Пола Боулза по ведомству свободы. Страница 6-я. Роман «Дом паука». «Kolonna Publications» и «Митин журнал» — они издали. Владимир Симонов — он перевёл. Москва — там издали. [В Твери издали!] 2006-й год — тогда издали. Марокко, город Фес, середина двадцатого века. Прямой потомок пророка Мухаммеда учитель Си Дрисса поучает своего сына Амара: «…знаешь ли ты, что такое politique? По-французски это значит ложь. …когда француз говорит тебе: наша politique, то знай, что он хочет сказать: наша ложь. И когда мусульмане, Друзья Независимости, говорят тебе: наша politique, то знай, что они хотят сказать: наша ложь». Страница 34-я. Отец хочет уберечь своего сына от надвигающейся резни. Одного его товарища уже посадили в тюрьму за выкрик: «Долой французов!» Амар бедняк. В мечтах своих он богатеет и приобретает влияние, но и сюда, в его мечты, пробираются французы: «…когда французы попытались бы купить у него его земли, он отказал бы им, какие бы богатства они бы ему ни сулили. …рано или поздно настал бы день, когда к нему явился бы какой-нибудь француз с предложением сделать его саидом …в ответ он от всей души весело рассмеялся бы и сказал: «Но я уже и так больше, чем просто саид для моего народа. Чего же мне ещё желать?» Сбитый с толку француз попытался бы опутать его сетью хитроумных уловок: снижением налогов, девушками из далёких племён, апельсиновой рощей, усадьбой …баснословными суммами денег, но он всё так же весело смеялся бы, повторяя, что ему не нужно ничего, кроме того, что у него уже есть: уважение его народа. Француз, конечно, будет удивлён и заинтригован (разве хоть один марокканец когда-нибудь заявлял подобное?) и уйдёт, затаив в сердце страх …и люди узнают о молодом джибли [деревенском, то есть, жителе], которого французам не удалось подкупить». Страница 26-я. В этом году можно отметить юбилей единственного в истории случая, когда марокканец отказался от французской взятки. В своих мечтах, разумеется. Тогда французы зашли с другой стороны — со стороны рекрутеров. У отца Амара есть знакомый, который устраивает арабов на работу к французам. Амару не хочется работать на французов: «…работа тяжёлая, французы постоянно сердиты и недовольны и под любым предлогом не платят в конце недели, а в довершение всего, сам… [рекрутер] регулярно собирал небольшую мзду с мальчиков за то, что нашёл им работу… [кроме того, Амар не знал французского языка] …а с ребятами, которые не понимают французского, обходятся ещё хуже…» Страница 44-я. В общем, Амара и здесь не удалось провести — он художник и музыкант, хотя ещё не догадывается об этом. Что ему французы? Им будет гордиться его народ.

На свободу!

Пятница, Декабрь 17th, 2010

Писатели бывают цветовые, как Ким Мунзо, и звуковые, как Пол Боулз. Роман Пола Боулза «Дом паука» я сейчас держу в руках. «Kolonna Publications» и «Митин Журнал» издали его в 2006-м году в Твери. Перевод Владимира Симонова. Говоря об одном своём персонаже, любителе бродить по средневековому Фесу, Пол Боулз пишет: «…он знал даже, какой именно звук издавал каждый из отрезков знакомого пути, когда идёшь по нему ночью. Двумя основными звуковыми ориентирами были его собственные шаги и звук текущей вдоль стен воды. Шаги звучали бесконечно разнообразно в зависимости от твёрдости земли, ширины прохода, высоты и конфигурации стен. …было одно место с удивительным эхом: упругие металлические звуки вибрировали, отражаясь от стен, складываясь в мелодию пистолетной стрельбы. Были места, где шаги словно поглощались тишиной, места, где они звучали громко, раздельно и компактно, мгновенно стихая, или такие — …где каждый последующий шаг звучал на неуловимую долю выше, образуя плавно восходящую гамму, пока выступ стены или неожиданный туннель не разрушали складный музыкальный узор, начиная новую часть долгого ноктюрна, который мало-помалу расцветал своей гармонией. То же происходило и с водой, бегущей по бесчисленным руслам в расселинах земли и камня». Страницы 12-я и 13-я. Чуткость к звуку шагов и текущей воды напоминает ту страсть к шуму, о которой говорит Дэвид Туп в книге «Искусство звука, или Навязчивая погода». Но при этом Пол Боулз сдержанно относится к цвету, если не сказать «безразличен к нему». Глядя на окрестности Феса глазами ещё одного своего персонажа, он употребляет слова, связанные с движением-покоем, — раскинувшийся, пронзать, указующий, протянувшийся, неподвижным, лежать, стоять, — а цвет упоминает только один — зелёный. Минареты зелёные. Цвет здесь играет подчинённую роль, как и в других словосочетаниях, которые он использует, например «голубое небо», если речь идёт о дневном небе, или «чёрное небо», если речь о небе ночном. Днём небо голубое, ночью чёрное — такого рода замечания можно спокойно опустить. Но зато Пол Боулз внимателен к линиям и контурам. Пол Боулз писатель не только звуковой — он писатель кинематичный и графичный, в отличие от Кима Мунзо, который использует цвет широко, вплоть до  парадоксов вроде «голубые регулы». Не о Регуле из созвездия Льва речь. Правда, из-за пренебрежения Кима Мунзо полутонами, его мир кажется цветным лишь фрагментами, вспышками, но всё-таки это мир цветной. Его рассказы тоже полны движением, но это движение колеса вокруг оси. В романе же Пола Боулза и вода и ветер предоставлены сами себе, а герои без труда могут созерцать землю до самого горизонта, о котором персонажи Кима Мунзо не ведают. От цвета к звуку, от живописи к графике, от замкнутого к открытому. Из Каталонии в Марокко. Или, как ясно из вышесказанного, от Кима Мунзо к Полу Боулзу.

Три рассказа

Четверг, Декабрь 16th, 2010

Последние три рассказа из сборника Кима Мунзо «Самый обычный день: 86 рассказов» прочитаны. Издательство «Иностранка». Москва. Перевод Нины Авровой-Раабен. Преступники из рассказа «Преступный мир», как и все прочие насельники мира Кима Мунзо, оказались заперты в колесе однообразных событий, в котором, кажется, им никак не удаётся ограбить банк. Сегодня они вместо банка грабили мясную лавку, но не расстроились — завтра они что-нибудь придумают ещё. Бог из рассказа «Сотворение мира» творит сначала самого себя — потом мир, а значит и тот Бог, сотворивший этого Бога, был кем-то сотворён. Многообещающее название рассказа, на поверку оказывается обманкой: не может быть сотворения в мире однообразного коловращения. Новый Робинзон из рассказа «О ничтожности человеческих желаний» оказывается посреди природы «однообразной и концентрической». Его мечты о спасении превращаются в настоящий кошмар, когда к острову пристаёт корабль, но не для того, чтобы спасти нашего героя, а для того, чтобы высадить ораву колонистов, которые бежали из того, большого мира в этот, маленький. И немедленно начинают его обустраивать. По подобию большого. Корабль колонисты разбирают и строят  из него хижины: и Робинзона не спасли, и сами не спасутся. Кажется, что человек в мире Кима Мунзо полностью лишён свободы, но есть — всегда, конечно, есть — небольшая надежда. Она заключается в том, что в мире Кима Мунзо существует контроль, то есть не природные ограничения, а человеческие действия, уже в силу этого указывающие на существование свободы: кто-то из персонажей рассказов имеет же волю устанавливать контроль над другими персонажами? Контроль — это след свободы. Возможно даже, что больший контроль указывает на большую свободу, а меньший — на меньшую, и не только тех, кто контролирует. Контроль проявляется в мелочах, но он повсеместный. Действие рассказов Кима Мунзо происходит в городах, застроенных многоквартирными домами. А для них характерен такой персонаж, как сосед. Сверху, по площадке, по подъезду. Сосед — это контроль. Герои не чураются заглядывать в окна. В одном из рассказов персонажи наблюдают и направляют сексуальную жизнь друг друга, следя за ней в оптические приборы. Неудачливые грабители из рассказа «Преступный мир» тоже обеспокоены спокойствием жителей ближайших квартир: понимание контроля — это у них профессиональное. В рассказе «Девушка на «ситроене» рассказчик говорит о первой встрече со своей возлюбленной: «…и мы беспорядочно снимали с себя одежду». Страница 73-я. Пожалуй, это самая оптимистичная фраза во всей книге, указывающая не только на существующий контроль, но и на проявление свободы или, по крайней мере, желание такой свободы. Дело в том, что никакого непорядка в раздевании  молодых людей, одетых в футболки, джинсы, трусы и носки, нет. Как бы они не раздевались — всё будет в порядке, а единственный возможный непорядок — снятие трусов раньше джинсов — физически неосуществим. Рассказчик, однако, акцентирует: беспорядочно. Вот это и есть его свобода — называть свободным то, что свободным не является. Если есть на земле ад, то это Каталония Кима Мунзо.

Ложка политики в бочку эстетики

Вторник, Декабрь 14th, 2010

Осталось прочесть три рассказа. Из сборника Кима Мунзо «Самый обычный день: 86 рассказов». Издательство «Иностранка». 2010-й год. Москва. Перевод Нины Авровой-Раабен. И конечно же эти рассказы, если судить по названиям, самые главные здесь — «Преступный мир», «Сотворение мира» и » О ничтожности человеческих желаний». Сотворение преступного мира ничтожных человеческих желаний. Есть риск, что эти рассказы полностью перевернут мнение о Киме Мунзо, сложившееся в ходе чтения восьмидесяти трёх других его рассказов. Но будем считать их временно несуществующими. В рассказе «В те давние-давние времена» Ким Мунзо говорит о словах, которые произнёс когда-то первый выпрямившийся гоминид — дерево, небо, вода и Каталонские страны. Три первых слова легко укладываются в представление Кима Мунзо об устройстве мира, которые он развивает во всех рассказах: дерево — ось, небо — колесо, вода — сила, приводящая колесо в движение. При чём здесь Каталонские страны, о которых в других рассказах не было речи? В книге в общем нет имён каталонских исторических персонажей и нет сведений об их подвигах, нет названий городов за редким исключением и нет ничего, что читатель мог бы отнести к специфически каталанскому. Есть рассказ «Барселона», но в нём нет ни слова о Барселоне. Есть несколько каталанских названий блюд, но за ними запросто может стоять  яичница или даже жареная картошка. Есть несколько названий баров и ресторанов. Но при этом рассказ «В те давние-давние времена» явно даёт читателю особые указания, как будто книга написана на эзоповом языке, как будто она зашифрована особым образом, и поэтому его расположили близко к началу книги. Для удобства читателя. Чтобы он не ошибся. Существуют Каталанские страны, обладающие особым языком и особой культурой. Но для внешнего наблюдателя они полностью закрыты несколькими империями — Италией, Испанией и Францией. Во всяком случае, надо прилагать усилия для того, чтобы отделять каталанское от, например, французского. Каталанские страны, то есть каталанские народы, не имеют своей государственности. Ким Мунзо не говорит об этом прямо, но среди его героев не нашлось места для военных и мыслителей. А значит, у них нет возможности являть себя миру. Из четырёх классических варн, которые обязательно возникают в мире Кима Мунзо, полном кругового движения, отсутствуют брахманы и почти полностью кшатрии. Армия, когда она появляется, описывается Кимом Мунзо как сила враждебная, чуждая и абсурдная, хотя ничего плохого она персонажам не приносит. Для книги характерно настроение безвыходности, безнадёжности и бессмысленности существования. Две низшие варны — вайшьи и шудры — скучают без двух высших — брахманов и кшатриев. Кшатриев, правда, могут заменить спортсмены, но не всегда и не во всех случаях. Жизнь торговцев и рабочих бессмысленна без воинов и жрецов. Чтобы обрести их, каталанцам придётся выпрыгнуть из назначенного им колеса. Но это, как следует из смысла и духа книги, невозможно. Меланхолия навсегда.

Крестный, звёздный, колёсный, метаморфозный

Понедельник, Декабрь 13th, 2010

Верчение в колесе жизни не всякий человек заметит. Хорошо, если жизнь полна значительных событий, а если она состоит из событий ничего не значащих, мелких, а для стороннего человека и вовсе незаметных. Многое, конечно, зависит от наблюдателя, наш — Ким Мунзо. «Они выпили кофе и съели по куску торта. Уф, сказал он наконец (потому что раньше рот его был набит не только тортом, но и ленью, и раскрыть его не представлялось возможным». Страница 24-я в книге «Самый обычный день: 86 рассказов». Издательство «Иностранка». Перевод с каталанского на русский. Переводчик Нина Аврова-Раабен. Москва. 2010-й год. Рассказ «Уф, сказал он». Ким Мунзо замечает ничтожное «Уф!» и события начинают развиваться колесообразно. Они никогда и не останавливались, но тут он их заметил: 1. она даже не взглянула на него; 2. она пожаловалась на закрытое окно; 3. он не ответил; 4. он сказал себе, что для лета жара вполне естественна; 5. он предложил ей открыть окно; 6. она не отреагировала; 7. …и так далее. На следующее утро главный герой снова произносит «Уф!» и всё начинается сначала. Сколько должно пройти времени, чтобы человек обратил внимание на это повторяющееся междометие и задумался об устройстве мира? Многие люди не видят колеса, хотя пребывают в нём испокон веков. Им не хватает вечности. Им кажется, что события жизни составляют линейные ряды бесконечно разнообразных событий, хотя мир полон указаний на колесо. Пусть не всегда явных. Жизнь главного героя рассказа «Дым», в отличие от жизни персонажей рассказа «Уф, сказал он», состоит из событий более разнообразных — он посетитель баров, книжных магазинов, он писатель, мыслитель, — но всё-равно это повторяющиеся события. Каждый день в его жизни происходит одно и то же. Он не отдаёт себе в этом отчёта, — круговращения он не замечает, — но вдруг ему на ум приходит бабочка. В связи с одним его знакомым, который «…был схвачен, когда пытался провести через границу партию розовых бабочек». Страница 44-я. Метаморфоз чешуекрылых — колесо, которое человек способен видеть, хотя и редко бывает способен примерить его на себя самого. И так же вдруг и как будто вне связи с круговоротом жизни он обращается к образу крестного пути: «…я бросил газету на пол и раньше времени отправился свершать свой крестный путь». Страница 44-я. Герой рассказа иронизирует, но образы, которые он использует, связаны с коловращением. И крестный путь и сам крест вряд ли выбиваются из этого ряда. «…раньше времени отправился совершать» — это сегодня. А вчера отправился как обычно. А завтра — посмотрим. Каждый день — крестный путь. Крест оказывается вписан в окружность. Отсюда следует, что крестный путь — это путь колёсный. Жаль, что персонаж Кима Мунзо не дошёл до звёздочек. До шестерён, то есть. Лишил читателя возможности вывести главные символы великих религий и идеологий из одного вселенского принципа.

Предупреждение

Воскресенье, Декабрь 12th, 2010

…или четыре новые книжки. Купил книгу комиксов Нила Геймана «Песочный человек. Книга 1. Прелюдии и ноктюрны». Книг ожидается ещё девять. Издательства Эксмо и «Комикс арт». Перевод Игоря Иванова. Москва-Спб. 2010-й год. 790 рублей наличными. За всю жизнь не прочёл ни одного комикса, за исключением коротких, газетных, состоящих из нескольких рисунков. И не из снобизма не прочёл, а из робости. Для меня комиксы слишком сложное чтение. Они требуют чтения и рассматривания одновременно. Возможно, это синкретическое искусство потребует открытия каналов восприятия, которыми я не пользуюсь или пользуюсь редко. Как читать комиксы технически — мне тоже не понятно. Сверху вниз? Слева направо? Почему один текст расположен в пузырях, а другой в рамках? Часть удовольствия вообще должна ускользнуть от меня, потому что не только текст, но и рисунки перекликаются с другими комиксами, а они мне не известны вовсе. Меня ждёт мир, в котором я ничего не смыслю. В котором я, как читатель, никто. Вот это и притягивает. Новый читательский опыт. Новая Вселенная. Но, надо признаться, главной причиной покупки стал приятный запах типографской краски, от этой книги исходящий. Будь он чуть-чуть сильнее или слабее — не купил бы. Купил роман Марио Варгаса Льосы «Разговор в «Соборе», чтобы отпраздновать награждение великого перуанца нобелевской премией по литературе. Издательство Аст и «Фолио». Перевод Александра Богдановского. Москва, 2002-й год. Больше ничего в трёх книжных магазинах из четырёх, которые я посетил за последние два дня, не было. В одном Льосы не было вообще. В двух — только «Разговор в «Соборе». В одном был ещё «Город и псы». Разобрали. При этом работники, которые проверяют наличие Льосы, обязательно вносят в компьютер фамилию Льёсы. Внесут, нажмут enter и разведут руками. 269 рублей. Купил роман Юлии Кристевой «Смерть в Византии». Москва. Аст и «Хранитель». 2008-й год. Перевод Т.В. Чугуновой. Какая-то интеллектуальная игра вокруг «Алексиады» Анны Комнин. 50 рублей. Купил книгу Юнны Мориц «По закону — привет почтальону». Москва, издательство «Время», 2008-й год. «Чтение книг вызывает наркотическую зависимость. Книга — причина многих смертельных болезней. …Лечитесь! В России так много читали, потому что не было колбасы». Страница 350-я. Стоял в магазинах перед полками с поэтическими книгами и, листая их, с удивлением понимал, что русские поэты точны, изощрённы и необыкновенно жестоки. Они пишут для железобетонных людей: когда к их стихотворениям прикасается случайный, нетренированный в поэзии человек, то его убивает на месте, прямо в отделе «Поэзия» книжного магазина. Юнна Мориц человечная. Она понимает, что к её стихам может нечаянно притронуться и ребёнок, и беременная женщина и пьяный. Она технику безопасности соблюдает: «Вот мой лучший сон Но не дай вам Боже Там, где снится он, оказаться тоже…» Страница 137-я. 450 рублей. Предупреждение.