Archive for Декабрь, 2010

Финансовая теория катастроф

Пятница, Декабрь 31st, 2010

Катастрофа — это всегда бюджет. Она требует бюджета как угроза, будем называть его пред-катастрофным бюджетом, и требует бюджета как осуществившаяся реальность, будем назы- вать этот вид бюджета после-катастрофным. Пред-катастрофный бюджет необыкновенно хорош, поскольку возникает в условиях неизвестности, которая позволяет играть с собой. Он всегда прогноз, а значит, у него есть приятный во всех отношениях допуск: если катастрофа не осуществилась — он достаётся держателю бюджета как бонус, если осуществилась… переходим к после-катастрофному бюджету. После-катастрофный бюджет тоже неплох, но в том отношении, что возникает в условиях спешки, паники и болевого шока. К людям, непосредственно переживаю- щим катастрофу и к спасателям, добавляются тысячи сочувствующих, которые, если отбросить сантименты, требуют бюджета. Почему не было сделано то, почему не закуплено сё? Кто виноват? Сейчас закупим, сейчас сделаем. Несделавших и незакупивших накажем. Голос человеческий — это рубль, а паникёр — находка для бюджета. После-катастрофная конвертация страдания в бюджет происходит особенно легко. Существуют три вида катастроф: природные, техногенные и ментально-формационные. Между ними есть области пересечения, но это уже бюджетные тонкости, и уровни опасности: определение «глобальная», например, придаёт каждому виду катастрофического бюджета особый блеск. У каждого вида катастроф с точки зрения бюджетирования есть свои положительные и отрицательные стороны: например, техногенные катастрофы можно при желании вызывать усилием воли, но зато в них есть и свои недостатки — стрелочник. За техногенные катастрофы кто-то должен нести персональную ответственность. И не ровен час, это может оказаться человек, который непосредственно связан с бюджетом. За природные катастрофы тоже могут быть назначены ответственные, но это в основном государственные управленцы, которые в момент катастрофы не находились рядом с вверенным их попечению народом. Этот уровень ответственности значительно ниже уровня ответственности стрелочника, он содержит широкие возможности для исправления ситуации и даже для обращения её себе на пользу. Главный недостаток произошедших природных и техногенных катастроф для бюджета заключается в том, что их результаты хорошо видны, их можно считать, их относительно понятным способом можно монетизировать. Высшей формой катастрофического бюджета является бюджет ментально-формационных катастроф, которые суть следующие: катастрофическое падение уровня нравственного развития человека; общий духовный кризис; эррозия христианских ценностей; угроза территориального распада страны; рост межэтнической напряжённости; конец европейской цивилизации; серьёзное отставание от экономик развитых стран; и так далее. Большинство людей считает, что эти виды катастроф не стоят им ни копейки, но это заблуждение. Счастье ментально-формационного бюджета заключается как раз в том, что человек не может вывести его из своей частной жизни, но должен всегда полагаться на внешнюю информацию. Он может наблюдать нравственное падение своих соседей, но чтобы сделать из этого вывод о крахе христианских ценностей, ему нужна статистика. Или, точнее, однонаправленный поток однотипных сообщений. А этот поток не бесплатный: пред-катастрофический бюджет порождает бюджет после-катастрофический, а может быть, и саму катастрофу. У России впереди десять тысяч лет процветания — жить-то как-то надо.

Злой дух пишущих

Четверг, Декабрь 30th, 2010

У меня нет такого резюме, как у Льва Николаевича Толстого, но я тоже много чего написал за свою жизнь, и с полным правом могу делать открытия: существует злой дух пишущих! Существует, иначе многих вещей не объяснить. Проявляется он вот в чём: как только пишущий, — не обязательно профессионал — любой человек, — на письме, напрямую, искренне выражает или удовлетворение от чего либо, или радость перед чем либо, или соглашается с течением жизни, или перечисляет свои успехи в чём бы то ни было, или похваляется рекордами, или объявляет личный донжуанский список, или благодарит правительство, например, за свою счастливую зрелость, или указывает на удачное стечение обстоятельств, или потрясает мошной или чреслами, или называет себя или кого-либо умницей, как почти немедленно у него вскакивает прыщ на неудобном месте. Я говорю не о льстецах, не о пропагандистах, не о рекламных работниках, не о маркетологах, — тем ничего не делается, — а именно о людях искренних. Искренность  в добре опасна для здоровья. Поэтому люди пишущие и в этом деле опытные предпочитают хулить, а не хвалить, в надежде, что люди читающие и в своём деле тоже опытные видят проблему злого духа и со спокойной совестью меняют местами полюса любого высказывания. Знание о союзе пишущих и читающих не избавляет пишущего от жажды прямой положительной речи. Как прекрасен этот мир! Это я для примера пишу. Какой был прожит отличный год! Это тоже для примера. Как мне нравится моя страна и люди её населяющие! Пример, пример. Но вот сегодня я ехал в автомобиле и подумал: а ведь дороги — это уже не проблема. То есть, это не проблема «дороги-бездорожье», как раньше, а проблема «дороги-ещё более лучшие дороги». Проблема более высокого уровня. И с этим открытием мне захотелось поделиться с миром, как вдруг явился ниоткуда злой дух в образе водителя мощного вездехода и начал мне что-то выговаривать. И секунды не прошло. Ещё и написано ничего не было. Прыщ! А ведь дороги — это не единственное, что  мне хотелось бы воспеть. Иногда взглянешь на какой-нибудь фрагмент города и подумаешь: как хорошо! Или возьмёшь в руки какую-нибудь вещь: какое мастерство! Или поймёшь какое-нибудь управленческое решение: какое изящество! Или посмотришь на прохожих: какие красивые люди! Но даже думать так боишься, не то что написать. Злой дух. Придётся писать правду. В высшем смысле этого слова. Хвастаться мне нечем. Хотя лично я ни в каких катастрофах этого года не участвовал, но считаю, что год был катастрофически неудачным. Страна катится в тартарары, хотя я не знаю, что это такое. Конец цивилизации не за горами, если не наступил. Моральный уровень нации находится на самой низкой отметке за всё время её существования. В огородах оппозиции растут настроения. Здоровье ни к чёрту. Настроение на нуле. Жизнь дала трещину. С наступающим Новым годом! Надеюсь, он будет ещё хуже прежнего.

Дар

Среда, Декабрь 29th, 2010

Прирождённый господин: американский писатель Джон Стенхэм. Прирождённый слуга: марокканский подросток Амар Дрисса. Персонажи романа Пола Боулза «Дом паука». Издательство «Kolonna Publications» и журнал «Митин журнал». Тверь. 2006-й год. Перевод Владимира Симонова. Персонажи заперты в кафе во время беспорядков в Фесе в середине прошлого века. Услышав пулемётные выстрелы на улице, Амар пугается едва ли не до столбняка. «…сходи, принеси стакан чая для мра [для женщины], — сказал Стенхэм мальчику, но тот, казалось, не понял его. — Леди хочет чая. …он взял мальчика за руку и с силой сжал её. Реакции не последовало». Страница 298-я. Приказы отдаются незнакомому, в общем, человеку. И не работнику кафе. Первая попытка обретения слуги оказывается неудачной. Джон Стенхэм сам идёт за чаем. Делается вторая попытка, более успешная: «…может, пойдёшь, посмотришь, что происходит? — обратился Стенхэм к мальчику. Тот покорно встал и вышел». Страница 303-я. Они по-прежнему незнакомы. Но мальчик начал реагировать. Он очень впечатлительный. Незадолго перед сидением в кафе он на глазах у американца спас из воды стрекозу. Поступок нехарактерный для марокканцев, замечает Джон Стенхэм. Амар, в свою очередь, надеется, что «…может, если захочет, рассчитывать на его помощь и заступничество. Возможно, ему даже удастся добавить к своим сбережениям сумму, недостающую, чтобы купить пару ботинок. Но это было мимолётно соображение, которого он устыдился сразу, как только оно пришло ему в голову. …не нужны мне ботинки. …мне хочется только оставаться рядом с несрани [христианином] и исполнять всё, что он скажет, пока я не вернусь домой». Страницы 308-я и 309-я. И действительно, Джон Стенхэм выдал его перед французами за своего слугу и избавил от необходимости быть избитым в полицейском участке. Однако вскоре писатель начинает тяготиться Амаром: услуги, которые он оказывает не стоят беспокойства, которое с ним связано. Если бы у меня была воля, думает Джон Стенхэм, я указал бы этому мальчику на дверь. Вышвырнул бы его в город, в котором французы проводят спецоперацию. Против ровесников Амара. Но Амар через некоторое время уходит сам, думая, что сможет вернуться к своей семье. Но семья его бежала из города. Надеясь снова найти защиту у светловолосых ангелов, он, уставший и голодный, возвращается к Джону Стенхэму. Его сначала угощают чаем и сладкими булочками, а потом: «…Амар, поверь, мне очень неприятно об этом просить, но не поможешь ли ты нам ещё раз перенести вещи? В последний раз. Амар вскочил. О чём бы мужчина ни попросил его, он всегда будет счастлив повиноваться, в этом не могло быть сомнений». Страница 465-я. А однажды, может быть, они откроют друг другу сердца, да. Но американец, спасаясь из осаждённого города, бросил Амара на шоссе. Череда предателей — из друзей, из националистов, из родных, из американцев, — оставила Амара один на один с его Даром, который он уже начал в себе прозревать — с музыкой.

Пять книжек некупленных и три книжки купленные

Среда, Декабрь 29th, 2010

Хотел купить пятый том собрания сочинений Сигизмунда Кржижановского — нету. Хотел купить книжку Вадима Руднева о Георгии Гурджиеве — нету. Хотел купить новую биографию Эрнеста Хемингуэя — нету. Хотел купить собрание сочинений Александра Введенского — нету. Хотел купить альбом Фриденсрайха Хундертвассера — есть. Нету денег! Купил книгу Леонардо Падуры «Прощай, Хемингуэй!» Изданную тройственным союзом издательств Аст, «Астрель» и Corpus. Перевод с испанского Валентина Капанадзе. Москва. 2010-й год. 195 рублей 00 копеек. Почему Эрнест Хемингуэй бежал с Кубы — вот, что интересно? Меня этот вопрос занимал с детства. Я в детстве его биографию читал. Из серии жзл. Я читал роман «Острова в океане» — мой любимый хемингуэевский роман. Но я так и не понял, почему в 1958-м году Эрнест Хемингуэй спешно покинул будущий остров Свободы? Леонардо Падура как будто обещает всё объяснить. Он кубинец и мастер детективного жанра. Вообще-то, Леонардо Падуру я купил не в пику тем, кто сегодня не обеспечил меня биографией Эрнеста Хемингуэя. Я искал книги на редких языках. Редких с точки зрения русских издательств, для которых, правда, и урду едва ли не вымирающее наречие. Ну что-нибудь… не знаю… на британском, на бельгийском, на алжирском, на кубинском. Отсюда и произошёл Леонардо Падура. Нашёл книгу Альберта Санчеса Пиньоля «Холодная кожа». 2010-й год. Издательства «Астрель» и Corpus. Куда-то делся Аст… Перевод Нины Авровой Раабен с каталонского языка. Нина Аврова-Раабен перевела книгу рассказов Кима Мунзо «Самый обычный день», которую я недавно читал, но там был другой язык — каталанский, и в фамилии переводчицы стояло тире — Аврова-Раабен. Сюжет романа «Холодная кожа» — добровольная робинзонада с последующими, после высадки на остров, нежданными и недобровольными приключениями. Нежданными — это относительно, как мне кажется, классического сюжета: каждый человек, в одиночестве высаживающийся на остров, первым делом высматривает Пятницу. Ну, а Пятницы — они разные бывают. Для некоторых Робинзоны — лакомство. У Кима Мунзо есть рассказ о спасшемся на острове после кораблекрушения человеке, который ждал для своей жизни известного сюжета, но не дождался: к его острову причалил лайнер с тысячами туристов, которые бежали с большого острова — с континента — на маленький. На его остров1 Который он освоил и полюбил. Жизнь на необитаемом острове с толпой вечных отпускников и их домочадцев! 261 рубль 00 копеек. И наконец, купил книгу Мануэля Пуига «Поцелуй женщины-паука». Перевод с испанского Антона Ильинского. «Иностранка» и б.с.г.-пресс. 2003-й год. Женщины-пауки густо населяют латино-американскую литературу. В ней нет романа, который обошёлся бы без этого чудесного создания. Но о чём эта книга — ума не приложу. Почему купил? Не из-за аллюзии на название романа Пола Боулза «Дом паука», нет. Исключительно из-за аллюзии на содержимое кошелька: 45 рублей 00 копеек. Могу чек показать.

В круге кругов

Вторник, Декабрь 28th, 2010

В детстве Джон Стенхэм, персонаж романа Пола Боулза «Дом паука», оказался в омуте сознания: «…он увидел своё сознание как круг, начало и конец которого бесследно смыкались. Причём дело было не в самом сознании, а во времени, вне которого оно существовало. …вполне возможно допустить, что в момент, когда течение времени прекращалось, жизнь замыкалась на самой себе, а стало быть, оказывалась неистребимой. …невозможно было представить ничего более чудовищного, чем мысль о том, что человек бессилен оборвать своё существование, даже если пожелает, что невозможно обрести забвение, поскольку забвение — всего лишь абстракция, обман…» Страница 227-я в романе Пола Боулза «Дом паука», который был издан в 2006-м году в Твери в переводе Владимира Симонова. Издательство «Kolonna Publications» и журнал «Митин журнал». Детский опыт омута заставляет Джона Стенхэма искать его вновь и вновь, отправляться за ним в дальние страны и, в том числе, в Фес, в Марокко. Джон Стенхэм разыскивает место, где жизнь защищена, никогда не прерывается и не прервётся в будущем. Фес, незнакомый с регулярной застройкой, полный улочек, тупичков, лабиринтов, река, протекающая через него и её притоки, беспорядочные пригороды, уличная толпа и шумная торговая жизнь — вроде бы не связан с круговым движением, но зато Фес заключён в кольцо городских крепостных стен. Круговое движение — это не существо омута, но защитная сфера. Впрочем, хрупкая. Отсюда берёт начало его неприязнь к французам и местным националистам, которые медленно, но верно уничтожают подлинную, как она ему представляется, марокканскую жизнь. Джону Стенхэму оппонирует Ли Берроуз. Она пребывает в плену представлений о восходящем движении человечества от тьмы к свету, от дикости к цивилизации, от ручного труда к машинному. Всё выше и выше. Всё светлее и светлее. Всё производительнее и производительнее. Вместе они бегут из Феса, в котором французы проводят полицейскую операцию против террористов, в горы, на праздник, который формально связан с именем мусульманского святого, но на самом деле это праздник языческий. Внешне он состоит из множества хороводов. Здесь ещё поклоняются Пану, уверяет свою спутницу Джон Стенхэм. Глава, посвящённая празднику, лучшая в романе. Она то, ради чего стоило роман прочесть. То, ради чего стоит вообще читать Пола Боулза. Она собирает роман в одно целое, связывает его и проясняет. Она написана с виртуозностью, которая заставляет почувствовать головокружение от беспрерывного вращения, барабанного боя, дыма костров, пения и криков, поплыть и сдвинуться со своего мыслительного якоря. На рассвете собравшиеся проверяют остроту ножей и приносят жертву. Националисты призывают отказаться от праздника, ради светлого будущего. Подросток Амар осуждает пляски с точки зрения чистоты ислама. После пережитого во время праздника потрясения Ли Берроуз передаёт Амару деньги на покупку пистолета. Это худшее, что она могла бы сделать: Джона Стенхэма преследует видение города, разрушенного одной бомбой. Одной, по-видимому, пулей.

Иди. Смотри. Слушай

Понедельник, Декабрь 27th, 2010

Смотрит и не видит. Но слушает и слышит. Таков Джон Стенхэм, главный герой романа Пола Боулза «Дом паука». Для наблюдения за революцией в Фесе, Марокко, он избирает кафе в старинной части города, из которого ничего не видно, но многое слышно. Помимо звуков Джон Стенхэм остро реагирует на свет и на запахи. Но на них реагируют все в силу природы северо-западной Африки и условий жизни в средневековом, по сути дела, городе, в котором ещё в середине прошлого века выставляли на крепостной стене отрубленные головы преступников. Пол Боулз становится на точку слуха своего главного героя, опуская цвета, формы и движение. Пейзаж за окнами его гостиничного номера всегда звуковой, а не цветовой. Но стоит только рядом с Джоном Стенхэмом оказаться кому-то ещё, как меняется и характер окружающего пейзажа. Например, появляется арабский мальчик Амар и день за окном, становится такой «…ясный, что каждая складка, каждый овраг на склонах далёких холмов были видно отчётливо, как на гравюре». Страница 334-я. В издании «Kolonna Publications» и «Митина журнала». 2006-й год. Тверь. Перевод Владимира Симонова. «Как на гравюре» — так смотрит Амар. Его видение в первых главах романа уже сравнивалось с хромолитографией. Но когда, во время бегства из Феса, к Джону и Амару прибавляется ещё и женщина, то их восприятие мира становится ещё более сложным: «…свет клонящегося к вечеру дня озарял округу …воздух был пропитан резким ароматом горных трав… Всякий раз, когда автобус оказывался среди деревьев, со всех сторон доносился исступлённый звон цикад. Поворот, насыпь розовой глины, скрип пружинящих рессор, непрестанное урчание разгорячённого мотора, серо-зелёный кактус в головокружительной высоте, снова поворот, растянувшиеся на тысячи миль гранитные пики гор на лазурной эмали неба, череда выхлопов, сопровождающих смену передачи, изменение звука и скорости, сонные всхлипы ребёнка где-то сзади, ещё один поворот, круто уходящий вниз овраг и сумерки, зримо поднимающиеся с самого его дна. А вот на одном из склонов, охваченная тихим закатным огнём — роща древних олив: могучие перекрученные стволы словно застыли в позах позабытого церемониального танца». Страница 358-я. Звук доминирует в этом описании, но есть и движение, и цвет, и пространство, и запахи, и свет. Правда, свет смягчённый — вечерний, а запахи — или это ароматы трав, или это запахи чистоты. Спутниками персонажей романа оказались горцы: «…поражала чистоплотность этих людей. Чистыми казались не только они сами и их одежда (в автобусе пахло как в прачечной), не меньшую роль играло выражение их лиц, окружающая их аура общности; они наводили… на мысли о незамутнённых горных потоках, о краях, не тронутых цивилизацией…» Страница 359-я. Обонять запахи и видеть свет — это общее свойство для персонажей романа. Джон Стенхэм воспринимает звук, Амар — линию и цвет, а Ли Берроуз, так зовут женщину, — движение. Чтобы объять мир, нужны три персонажа. Или один Пол Боулз.

Не до конца разочарованный странник

Воскресенье, Декабрь 26th, 2010

«…типичный во всём разуверившийся либерал» — так один из персонажей романа Пола Боулза «Дом паука» отзывается о Джоне Стенхэме, писателе и главном герое романа. Страница 345-я в издании 2006-го года. «Kolonna Publications» и «Митин журнал». Перевод с английского Владимира Симонова. Тверь. Но эта характеристика нисколько не отменяет того факта, что он ещё и разуверившийся коммунист. В принадлежности к коммунистической партии он признавался сам. Джон Стенхэм чувствует, что коммунизм и либерализм есть проявления какого-то одного более глубокого принципа. Однажды «…он просидел в тёмном углу вестибюля, просматривая старые номера журналов, посвящённые коммерческой стороне жизни французских колоний и иллюстрированных невыносимо скучными фотографиями фабрик, складов, строящихся мостов и плотин, домостроительных проектов и местных рабочих. Всё это напоминало ему старые советские издания, которые он в своё время прилежно изучал. В конце концов, подумал он, коммунизм был всего лишь более опасной формой заболевания, распространившегося по всему миру. Мир неделим и однороден; то, что произошло в одном месте, произойдёт и в другом, и везде найдётся своя политическая оппозиция. Пожалуй, огромное значение состояло в том, что Запад оказывался гуманнее: он предусматривал для своих пациентов анестезию, в то время как Восток, принимая страдания как нечто само собой разумеющееся, устремлялся навстречу грядущему кошмару с предельным безразличием к боли». Страница 244-я. Анестезия имеет значение, да, но, как ясно из сказанного, никто ею не пренебрегает, только на Западе она называется анестезией, а на Востоке — «предельным безразличием к боли». Откуда-то же это безразличие берётся! Кто-то же его прописывает насельникам Востока! Но как бы там ни было, Джон Стенхэм видит задачу своей жизни не в том, чтобы поменять одну идеологию на другую, а в том, чтобы найти такое место на земле, которое в наименьшей степени было подвержено развитию. Ему кажется, что он нашёл такое место — город Фес в Марокко, — но оно вдруг оказалось в водовороте революционных событий. Грядущая модернизация возмущает его: «…модернизатор общества вообще не предлагает ничего, кроме места в общих рядах. …мусульман …обманом пытались привлечь к бессмысленному движению всемирного братства, ради которого каждый должен пожертвовать частицей самого себя — достаточной, чтобы почувствовать себя ущербным, — и, вместо того, чтобы обращаться за поддержкой к своему сердцу, к Аллаху, оглядываться на остальных. Новый мир будет триумфом безысходности и разочарования… — равенством обречённых». Страница 293-я. Но ислам Джон Стенхэм принять не может. Люди не равны друг другу, — думает он. Народы не равны. Религии, по-видимому, тоже не равны. Иерархии существуют. «В душе вы по-прежнему тоталитарны», — говорит ему один из его друзей на странице 252-й. В чём причина? Ведь коммунизм и либерализм ответственности за его душу не несут.

Тема окна

Суббота, Декабрь 25th, 2010

Важнейшая тема в романе «Дом паука» Пола Боулза, хотя смысл её не вполне ясен. Возможно, она связана, — а действие романа происходит в Марокко, — с  устройством тамошнего традиционного жилища: «…они всё ещё живут, как кочевники в шатрах. Любое здание — это убежище, нечто, где можно спрятаться и действительно почувствовать себя внутри. Стало быть, там должно быть темно. Они вообще терпеть не могут окна. По-настоящему они могут расслабиться только там, где замкнуты со всех сторон. Весь мир враждебен и полон опасностей». Страница 214-я. Пол Боулз. «Дом паука». «Kolonna Publications» и «Митина журнала». 2006-й год. Тверь. Перевод Владимира Симонова. Так главный герой объясняет своей спутнице причину существования в арабском кафе комнаты без окон, хотя за её стенами, по их предположениям, должен был расстилаться прекрасный пейзаж. Внешняя опасность! Почему бы не предположить, например, что жителю пустыни иногда нужно дать отдых своим уставшим от солнечного света глазам? Возможно, тема окна указывает на духовное родство главного героя романа и арабов. Дело в том, что он, выглядывая в окно, не видит, но слышит: «…подошёл к окну и прислушался. День был как день, дремотные звуки поднимались над мединой: далёкое гудение лесопилки, крики ослов, отрывки египетских песен, вырывавшиеся то тут, то там из радиоприёмников, детская разноголосица. В саду, как ни в чём не бывало, чирикали воробьи». Страница 233-я. Пейзаж, но звуковой, если вспомнить книгу Дэвида Тупа «Искусство звука, или Навязчивая погода». Выглянуть, чтобы слушать: «…стало светлее. …открыл окна, прислушался к тому, как вода шумно журчит в водостоках и капает с деревьев на террасе. Но воздух был тих и прохладен. …высунулся из окна и какое-то время просто слушал и глубоко дышал». Страница 248-я. Когда главный герой романа не слушает, но на самом деле смотрит, то видит нечто блёклое: «…в ожидании завтрака стал глядеть на смутные очертания холмов за городскими стенами. Лёгкий дождь затуманил воздух, обесцветив пейзаж: в сером блеске расплывались привычные ориентиры». Страница 270-я. Серое, расплывчатое, туманное и смутное. А если за окном яркий солнечный день, то ничего кроме солнца главный герой не замечает: «…их столик был у окна; они смотрели, как солнце пожирает остатки тумана…» Страница 276-я. Слепящее солнце приходит на смену туману и остаётся по-прежнему слушать. Так, ухом, главный герой воспринимает революционные беспорядки в Фесе — в запертом кафе, как какой-нибудь кочевник, укрывшийся в шатре от мира полного враждебности и опасностей. Он слышит ружейные залпы, пулемётные очереди, крики людей, работу автомобильных двигателей. Он «…стоял, не отрываясь от окошка, хотя ничего не было видно; это было всё равно, что смотреть кинохронику, когда показывают только начало и финал, но не само событие. Даже выстрелы могли быть записью на отдельной звуковой дорожке». Страница 299-я. Осаждённый. Окруженец. Блокадник. Впрочем, когда он вернулся за свой столик, слуга уже приготовил для него чай.

Кругом одни коммунисты

Пятница, Декабрь 24th, 2010

Или психология осаждённых. И её образцовый носитель Джон Стенхэм, один из персонажей романа Джона Боулза «Дом паука». Его издали «Kolonna Publications» и «Митин журнал» в 2006-м году в Твери. В переводе Владимира Симонова. Когда-то Джон Стенхэм сам был коммунистом. «…когда я состоял в партии, я проводил с этими людьми дни и ночи, так что могу распознавать их практически безошибочно. …я не встречал ни одного коммуниста за те четырнадцать лет, что вышел из партии. Однако чутьё у меня на них по-прежнему острое…» — признаётся он на страницах 222-й и 223-й своему товарищу по пребыванию в революционном Фесе, Марокко. В 1953-м году. Не встречал коммунистов, но повсюду их видит. Методы и цели марокканских борцов за независимость, например, для него «…принципиально ничем не отличались от марксистско-ленинских, это стало ему совершенно ясно после того, как он прочёл некоторые из их публикаций и побеседовал с членами организации и сочувствующими». Страница 176-я. А «…французы держались тех же взглядов, что и националисты, расхождения у них были чисто поверхностные… эти кажущиеся расхождения есть не что иное, как часть гигантского макиавеллевского трюка, осуществляемого под покровительством французских и марокканских чиновников-коммунистов…» Страница 176-я. То есть, все коммунисты! Джону Стенхэму приглянулась девушка. Она, правда, отказалась провести с ним вечер. Он думает о ней: «…почему её так интересует Марокко? Что она рассчитывала здесь увидеть? Что она делала здесь совсем одна, когда большинство отказывается приезжать даже с большими группами? Почему она ничего не боялась, где успела побывать, как долго она уже здесь?» Страница 204-я. Все эти вопросы можно задать и ему: что он и его знакомые делают в городе, в котором вот-вот начнётся резня? Конечно, «…допрос с пристрастием неуместен на первых порах…», — думает он, но вполне от него не удерживается: «…как вас зовут? …я имею в виду ваше настоящее имя». Страница 211-я. И наконец он торжествует: «…я разгадал её!» Страница 221-я. «…я довольно много думал о ней. Мне кажется, она — коммунистка». Страница 222-я. Но это не край. Джон Стенхэм сомневается даже в себе. Он исповедуется своему товарищу в старом коммунистическом грехе, хотя нужды в том нет — о нём всем хорошо известно. Товарищ отметает подозрения и указывает ему, например, что в отличие от коммунистов, он крайне неуравновешен: «…несовершенство характера, которое однажды заставило его раскрыть объятия коммунистам» и есть условие того, что он не коммунист. Потому, хотя бы, что те суть «…новая разновидность людей». Страница 223-я. Но Джон Стенхэм не успокаивается и правильно делает: «…партия никогда не забывала имена тех, кто когда-либо был её членом». Страница 228-я. Партия придёт за тобой. Не снаружи, так изнутри. Ты просто коммунистическая личинка, Джон. «Пятая Kolonna Publications».

Безжалостный

Четверг, Декабрь 23rd, 2010

«…сказал.., возобновляя прерванный разговор. …заметил.., выдыхая пухлый клуб дыма, и, проследив за тем, как он тает в воздухе, продолжал. …придержал язык. …я голоден как волк. …будет с минуты на минуту. …надеюсь, вы задали ему хорошую взбучку. …это слишком красивое место, чтобы портить его ненужными спорами. …нет, мой дорогой друг. …любезно обратился. …вопрос носил чисто риторический характер. …право, вы хуже моей жены. …прочистил горло и подозвал официанта. …принесите лёд, чтобы охладить вино. …официант бросился выполнять заказ. …ключевой вопрос …состоял в том, должен ли человек подчиниться природе или попытаться командовать ею. …утверждал, что ответ давным давно найден. …ответ звучал пустой фразой. …только великое разочарование могло заставить человека говорить подобные вещи. …вынудил себя снисходительно улыбнуться. …хочу попросить вас заранее никому это не пересказывать. …взгляд.., устремлённый на… поверх очков. …на редкость нелепая история. …один из этих ваших отвратительных американских напитков. …потягивал её мелкими глотками. …говорил без умолку на своём немыслимом французском. …они неподражаемы. …надеюсь, он рассказал вам немало забавного. …под конец нашей беседы мне удалось. …одному Богу ведомо как. …взять нити разговора в свои руки настолько, чтобы подвести его к деликатной теме. …его поросячьи глазки стали ещё меньше. …вот вам небольшой пример того, с какими непредсказуемыми трудностями приходится сталкиваться, если хочешь поговорить со старой лисой. …карикатурное изображение …показалось неубедительным. …но меня не так-то легко сбить. …я пустился в дальнейшие расспросы. …не ведая жалости. …наконец-то мне удалось добраться до. …эти малышки поистине бесценные жемчужины. …какую-то ахинею в этом роде. …вряд ли мне удастся припомнить всё. …его было уже не остановить. …оборот, который принял наш разговор. …закинул удочку насчёт того, что. …наконец он открыл глаза и изрёк. …лично мне вы симпатичны. …я понимаю… с какими трудностями вам приходится сталкиваться. …уверяю вас. …чего бы мне это не стоило. …я бы даже сказал. …именно это мне и хотелось услышать. …это всего лишь дипломатический ход. …вяло слушал болтовню. …не вздумайте испортить мне весь эффект. …бесподобно! …мне это кажется вполне цивилизованным развлечением. …но вот что больше всего забавляет меня. …вы сильно заблуждаетесь. …какая-то доля правды. …дело обстояло не так-то просто. …истина лежала где-то посередине. …удар ниже пояса. …вам бросили перчатку. …надо пореже совать нос в чужую жизнь. …водворил на место. …вы куда больше англичанин, чем сами англичане. …держу пари, что. …что вы хотите сказать этим «но»? …следует быть более гибким и приготовиться к переменам. …вы противоречите здравому смыслу». И так далее. Пол Боулз пытает своих соплеменников, набивая их рты языковыми клише. Посредине Марокко. Посредине двадцатого века. В течение целой главы. В литературе пытка клише — самая мучительная. Но при этом она до сих пор не запрещена международными конвенциями. Ну и хорошо! Десять тысяч клише им в глотку, Пол! «Дом паука». «Kolonna Publicatiоns» и «Митин журнал». 2006-й год. Перевод Владимира Симонова. Тверь.