Archive for Ноябрь, 2010

Река, текущая между скал

Вторник, Ноябрь 30th, 2010

Гвадалахара — это город в Мексике. Раз. Он назван в честь испанской Гвадалахары — это тоже город. Два. Этимология Гвадалахары испанской выводится от арабского его названия — Вад-аль-Хиджара. Три. Которое в переводе на русский означает «река, текущая между скал». Четыре. «Гвадалахара» — это, кроме прочего, название последней главы книги Кима Мунзо «Самый обычный день: 86 рассказов». Издательство «Иностранка». 2010-й год. Перевод с каталонского выполнен Ниной Авровой-Раабен. Место издания: Москва — Третий Рим, а Четвёртому не бывать. Ким Мунзо с этим утверждением никогда не смог бы согласиться. Не только бывать Четвёртому Риму, но и бесконечно многому Риму бывать, а Третий Рим не Третий, а, может быть, стотысячный. Вильгельм Тель сбил яблоко с головы своего сына. Рассказ «Швейцарские свободы». А сын сбивает яблоко с головы его внука. Отец — Сын (Отец) — Сын (Внук). Три звена из цепи событий, начало и конец которых нам не видны, но видеть их не обязательно — одно звено равно любому другому. Прекрасный таракан превращается в толстого мальчишку Грегора. Рассказ «Грегор». Ким Мунзо об этом прямо не говорит, но кажется, что Грегор склонен к превращениям в насекомых и обратно. Некий «неисправимый лгун», а в слове «неисправимый» содержится намёк на непрерывную череду вранья, заходит в бар и начинает рассказывать собравшимся о том, что только что видел, будто в город приехал русский цирк. Никто лжецу не верит. Но он врёт так красиво, что выпивохи не выдерживают и во главе с хозяином бара отправляются за истиной. Приехал ли русский цирк или нет — не ясно, но важно, что слушатели в который уж раз идут на поводу у его слов. Рассказ «Самый обычный день». И будут ходить за ними до скончания веков. Мужчина сунул ногу между створок лифтовой двери, они не закрылись и ему довелось провести несколько прекрасных часов с прекрасной женщиной в застрявшем меду этажами лифте. Рассказ «Жизнь так коротка». Но едва ремонтники выручили его — и её — и даровали ему свободу, как он бросился к ближайшему, готовому вот-вот закрыться лифту, и снова всунул ногу между створок лифтовой двери. Такие дела, конечно, не надо откладывать в долгий ящик. Писатель создавал по одному роману в год согласно контракту с издательством. В девятнадцатом романе он отваживается убить главного героя, чего никогда не делал прежде. Рассказ «Сила слова». И тут неожиданно он понимает, что все его романа были проективными в отношении его собственной жизни. Главный герой — это он сам. Литература породила жизнь, а жизнь — литературу. Тема повторяется в рассказе «Жития пророков», один из которых напророчил себе именно свою жизнь. И смерть, которая не даёт избавления. Герои рассказов Кима Мунзо находятся в безвыходном положении. Выйти за пределы повторяющейся цепи событий никому из них не удаётся. Гвадалахара — жизнь человеческая. Шесть.

Последнего экзамена не будет

Понедельник, Ноябрь 29th, 2010

В сети пишут о связи эстетики Кима Мунзо с сюрреализмом Сальвадора Дали — это неправда, но верно с точки зрения торговли: из каталонцев, как известно, хорошо продаётся только один, а любой другой — только в наборе с первым. В рассказах Кима Мунзо не виден горизонт, в них нет зыбких пространств, свойственных картинам Сальвадора Дали. Зрительно его мир ограничен: городские улочки, комнаты, гостиничные номера, офисы, аудитории или того хуже — чрево деревянного коня. Проёмы, например оконные, открывают жизнь обитателей многоквартирных домов, а не дали как у Сальвадора Дали. Люди пребывают во вращающемся колесе, из которого иногда выпадают, но тут же их подхватывает новое. Циферблаты в картинах Сальвадора Дали плавятся и растекаются, физические объекты вообще деформируются или сочетаются ирреальным образом — ничего этого в рассказах Кима Мунзо нет. Можно назвать ситуацию его рассказов кармической, но перерождений в них не происходит, не накапливается ни дурная, ни хорошая карма. Колесо, но не перерождений, а повторений. Одинаковые события идут чередой и с этим нельзя ничего поделать. Возможность конфликта возникает лишь в миг перехода от одного события к другому, точно к такому же событию. Правда, тот, кто решается этим воспользоваться, впоследствии, жалеет о своём шаге. Арманд из рассказа «Семейная сага» принадлежал большой и дружной семье, практиковавший особый обряд инициации — девятилетним детям в ней отрезали безымянный палец на левой руке. Арманд заупрямился и отказался его проходить. К несчастью, в это время стали рождаться шестипалые дети и  семья не смогла разрешить вопрос о том, сколько отрезать пальцев у этих детей — один, но тогда у них остаётся пять пальцев, а у остальных — четыре, или два пальца, но у других-то отрезают один палец. И от обряда отказались. Выяснилось, однако, что этот как будто необязательный, рационально необъяснённый обычай, был основой семьи, он позволял ей быть большой, дружной и весёлой. Но было поздно. Взрослым Арманд сожалеет о своём детском упрямстве: он сохранил палец, но потерял колесо, в котором вращался бы счастливо всю жизнь — семью. Ким Мунзо оставляет ему надежду — возможность присоединиться к людям, практикующим ещё более жестокие обычаи. Один из героев рассказа «Стратегии» попадает в череду пожизненных инициаций, то есть экзаменов. Он сдаёт их в надежде, что однажды сам станет экзаменатором. «…наличие экзаменаторов позволяет заключить, что последний экзамен существует». Страница 572-я в издании 2010-го года. «Самый обычный день: 86 рассказов». «Иностранка». Москва. Перевод с каталанского Нины Авровой-Раабен. На одном из экзаменов он намеренно неправильно отвечает на поставленные вопросы. Он надеется, что не сдал его. Напрасно. Ещё не было случая, чтобы кто-нибудь экзамен не сдал. Или, другими словами, ещё никто не выпрыгнул из своего колеса. А это не сюр, а жестокий, безнадёжный реализм.

Троянцы взяли тайм-аут

Воскресенье, Ноябрь 28th, 2010

Ахейцы оставили троянцам подарок — большого деревянного коня, — но троянцы его не приняли. Троя предпочла веселиться за закрытыми воротами. Лучшие греческие головорезы во главе с Улиссом попали в свою же собственную ловушку и погибают от голода, жажды и самодисциплины. Возможно, троянцы более ахейцев были искушены в литературе. Завидев коня, они, наверное, воскликнули: — Читали, читали!  — и принялись переделывать классическую историю на новый лад, отменив как будто и большую часть мировой литературы, начиная прямо с «Одиссеи» — возвращаться на родину некому. Об этих странных событиях повествует рассказ «У врат Трои» из сборника Кима Мунзо «Самый обычный день: 86 рассказов». Издательство «Иностранка». 2010-й год. Нина Аврова-Раабен перевела его с каталанского языка. Москва. Где же закольцованный сюжет, который для рассказов Кима Мунзо характерен? Если рассказ начинается со строительства деревянного коня, то им он и должен закончиться. А он заканчивается тем, что Улисс «…через щели между досками …жадно всматривается в городские стены и зажимает себе уши, чтобы не слышать стонов своих умирающих воинов». Страница 491-я. Троя спасена? На самом деле у неё нет ни одного шанса. Обозлённый, уставший есть мясо соотечественников, Улисс всё-равно её уничтожит. Жизнь, — а литература всё-таки имеет отношение к жизни, — состоит из череды повторяющихся событий — крутящихся колёс. Часть из них видима, как, например, движение стрелки на часах, а часть — нет, как невидимы для большинства шестерни часового механизма. Вращение колёс жизни можно заметить по появлению и исчезновению фраз, тем, мнений или пророчеств, которые уже появлялись и уже исчезали. Вдруг из небытия возвращается какая-нибудь фраза, которая, казалось, навечно осталась в прошлом — например, «криминал рвётся во власть», — но нет, она снова здесь. В единой стране из ничего возникает тема «распада страны» и на ровном месте, в благополучное время, — пророчество о «гражданской войне». Иногда зубья одной из шестерён стираются, и она перестаёт работать, но мириады их продолжают крутиться. Ким Мунзо говорит не об этих очевидных истинах. Кажется, он ставит опыт о возможности передачи вращения с одного вала истории на другой. Троянцы не выйдут за ахейским подарком, начнёт вращаться другая история, зацепляя третью, четвёртую и так до тех пор, пока не съест когда-нибудь свои зубья полностью. И этот опыт, надо признать, неудачный: Ким Мунзо выломал один зубец — троянцы не вышли, — но Улисс по-прежнему ждёт. Ирония состоит в том, что гомеровский Улисс изначально пытался уклониться от войны с троянцами, прикинувшись безумным и был разоблачён. При других обстоятельствах он мог стать покровителем дезертиров и симулянтов. Но теперь, оказавшись в шестернях войны, он сделался одним из самых упорных её участников. В рассказе колесо истории провернулось только на половину, вторая половина проворачивается в голове читателя: читатель знает, что любопытство возьмёт верх над троянцами и они примут подарок. А выломанный зубец, время от времени возникая, будет лишь подчёркивать продолжающееся круговое движение.

Колесо справедливости

Суббота, Ноябрь 27th, 2010

Читаю, начав с конца, сборник рассказов Кима Мунзо «Самый обычный день: 86 рассказов». Издательство «Иностранка». Москва. 2010-й год. Перевод Нины Авровой-Раабен с каталанского языка. Того самого,  употребление которого преследовалось в Испании в уголовном порядке аж до 1975-го года. Один цент в европейскую гуманистическую копилку. У рассказов замкнутая, круговая структура: они кончаются там же, где и начались, и начинаются там же, где кончились. Удивительное искусство Кима Мунзо заключается в том, чтобы создавать истории, не рассказывая более того, что можно найти в первых их строчках. А удовольствие читателя, в его очередь, состоит в том, чтобы насладиться гением автора, который умеет всякую историю свернуть в кольцо. Большая круговая структура, то есть рассказ в целом, содержит в себе множество мелких круговых структур, которые увеличиваются в размерах, но каждый раз остаются замкнутыми. В рассказе «Центростремительная сила» «…человек безуспешно пытается выйти из квартиры …стоит ему открыть дверь, как всегда происходит одно и то же: он оказывается не на лестничной площадке, а снова в прихожей той самой квартиры, из которой в эту самую минуту пытается выйти». Страница 543-я. Пожарные, попавшие в эту квартиру, не могут выбраться из дома, в котором она находилась, всё-время попадая на один и тот же этаж, затем похоронная процессия, взявшая в этом доме начало, закружилась в городе, не умея найти кладбища, то есть окончательного пристанища. В рассказе «Голод и жажда справедливости» человек со странным для Каталонии именем Робин Гуд «…глубоко ненавидит социальную несправедливость». Страница 507-я. Так же, как его английский тёзка, он принимается за справедливое распределение богатства, отнимая его у богатых и отдавая бедным. Можно позавидовать упорству, с каким Робин Гуд экспроприирует экспроприаторов — впечатляющий список изъятого у них имущества, включающий даже ковры из Туркменистана, Ким Мунзо приводит. И «…прежние богачи теперь, собственно говоря, таковыми не являются. Совершенно очевидно, что они сейчас куда беднее бывших бедняков, которые ныне страшно разбогатели. С одной стороны, это произошло благодаря дорогим подаркам, которые дарил им Робин Гуд, а с другой — благодаря успешной политике инвестиций, приумножившей их состояние. …теперь …богачи живут в нищете, а бедняки купаются в роскоши и сорят деньгами. На месте их старой лачуги теперь стоят коттеджи с бассейнами, саунами и последними достижениями домотики. …в коттеджном посёлке бывших бедняков почти каждую неделю устраивают если не оргии, то вечеринку с барбекю». Страницы 514-я и 515-я. Кажется, что Робин Гуд должен опустить руки. Если бы история имела структуру линейную он так бы и поступил, но в колесе рассказа Кима Мунзо он вынужден бесконечно сражаться за справедливость: «…его охватывает гнев. С самого раннего детства он испытывал негодование, взирая на то, как богатые купаются в изобилии, в то время как бедняки страдают от нищеты». Страница 515-я. Он натягивает маску и поворачивает коня в сторону коттеджного посёлка. В сторону начала.

Никто не хотел умирать, а надо было

Пятница, Ноябрь 26th, 2010

В результате беспрерывных двадцатилетних интервенций в моё ментальное поле в нём сложилась следующая — нисколько не фундированная — картина причин и следствий Второй мировой войны. Природная причина её — демографический взрыв, который человечество переживало на протяжении почти двухсот лет до того и с ним не справилось. Основной вопрос, который решался в ходе этой войны — вопрос о том, за счёт каких групп должна быть проведена коррекция населения в сторону уменьшения численности. Ответ России: за счёт крестьянства. Ответ Германии: за счёт этнических меньшинств, больных и гомосексуалистов, а во внешнем мире за счёт славян. Ответ этнических меньшинств: за счёт немцев и славян. Ответ Англии и Сша: за счёт русских, немцев и японцев. Ответ Японии: за счёт китайцев. И так далее. У всех было своё видение проблемы. Не было народа, который не подумывал бы об уменьшении численности своих соседей или какой-то из своих частей. До войны практически во всех странах была проведена большая научная, политическая и идеологическая подготовка коррекции. Развитие техники, кроме того, достигло уровня, на котором вопрос о снижении численности населения в мировом масштабе можно было перевести из области фантазий в практическую плоскость. Разумеется, говоря здесь о численности населения, я имею в виду избыточное население, не обеспеченное территорией, кормовой базой и, вообще, уровнем развития производительных сил. Почему был избран столь болезненный способ коррекции, как мировая война? Потому, во-первых, что горело — вопрос демографический был страшно запущен, — ждать далее и часу было невозможно. Потому, во-вторых, что индустриальное общество решало вопросы так, как оно это умело делать — через массовое промышленное производство, в данном случае, смерти. Постиндустриальное общество решает вопрос через распространение знаний, через отягощение человека чувством вины за чрезмерное размножение, через повышение требований к качеству жизни детей, через хирургические, химические и финансовые формы контроля — через недофинансирование, через задержки зарплаты, через «транш ушёл, но не пришёл». С точки зрения демографических задач, которые перед ней стояли, Вторая мировая война была чрезвычайно успешной, а с точки зрения выживших и их потомков, была актом гуманизма: благодаря ей они занимают — физически занимают — то место, на которое могли бы претендовать десятки потомков тех, кто погиб. Но они ни на что не претендуют. Война дала толчок развитию новых способов контроля за рождаемостью — более экологичных, экономичных, менее болезненных и так далее. Шесть лет мировой войны даровали нам шестьдесят пять лет мира и полного довольства. Русским, правда, пришлось выполнить ещё ряд действий — запереть несколько слишком плодящихся этнических групп в отдельные государства и ещё раз почистить собственные ряды. Приятно сознавать свою принадлежность к народу, который не только принёс жертву на алтарь цивилизованной демографии, но и хранит не формальную, не ритуальную, но подлинную память о ней — размножается в меру.

Ноябрьский мотоцикл

Четверг, Ноябрь 25th, 2010

Moto Моим самым любим месяцем долгое время был август. Любимым из-за его предельного цветового разнообразия: чёрный цвет пашни, золотой или коричневый жнивья, леса стоят ещё зелёные, облака белые, пруды зацветают от избытка в них азотных удобрений, в палисадниках буйствуют георгины, а небо чистое и голубое. На второе место я ставил то сентябрь, то октябрь, то май, то январь. Но никогда не думал о ноябре. Хотя мне всегда нравилась изморозь — не снег, — которая ложится на пашню. А это ноябрь. И всегда нравились туманы. И долгие холодные дожди, а это тоже ноябрь. Ноябрь живёт до первых снегопадов. Снегопады начались — ноябрь закончился.  Некоторые месяцы уже себя календарных, некоторые шире. Подлинный ноябрь это едва ли неделя, две, а часто несколько дней. Ноябрь тонок и не заметен в городе. Он всегда — поле или лес. Самое интересное в лесу — это человек, потому что он — самое опасное. Человек идёт в лес за грибами или за зайцем, а отмечает в первую очередь следы своих сородичей. Не только сломанные ветки или росу, сбитую с травы, но колею, проложенную вездеходами, грохот выстрелов, лай охотничьих собак, вырубки, далёкий бряк лесовозных роспусков, брошенный мусор. Или мотоцикл, на котором приехали мальчишки к реке, чтобы достать из воды какие-то, оставленные ими раньше рыболовные снасти. Не смогли пробить, ставший у берегов лёд, и уехали. Прощальный треск мотоцикла. Тоже ноябрь.

От ничто к нечто

Среда, Ноябрь 24th, 2010

Аббревиатуры советского времени, по словам Виктора Пелевина, «…рождают ощущение какой-то непреклонной нечеловеческой силы – ничто человеческое не может так называться». В самом деле, ссср, кпсс и сша — это была троица, правившая материальным и нематериальным миром. Все низшие уровни аббревиатурной иерархии проистекали из неё. Сша играли в ней роль великого злого духа. Сегодня мир сокращений монотеистичен. Из советской посконной троицы осталась только одна часть — сша, — с которой поставить рядом нечего. Рф, например, не равняется ссср. Некого поставить и на место кпсс. Когда-то недовольство борцов за красоту русского языка вызывали именно аббревиатуры происходившие из советской жизни, а переводные или импортные казались им приемлемыми. Поэтому, может быть, они выжили, хотя статус их снизился. Современная аббревиатура «сша» не идёт ни в какое сравнение с той, старой, времени противостояния с ссср, аббревиатурой «сша». Сегодня в ней нет ни былого блеска, ни былого зла, но, тем не менее, своё исключительное место в иерархии аббревиатур она сохранила. Ниже высочайшей троицы располагались аббревиатуры первого уровня: мид, мвд, кгб, оон, цру, ркка, сепг, досааф, вцспс, влксм, рсфср, которые занимали своё место в силу уникальности и исключительности. Цру — это цру, оно одно, а влксм — это влксм. И вместе им не сойтись. Это аббревиатуры, которые не требуют дополнительных пояснений и определений. Но это же замечание касается и аббревиатур, как будто не уникальных, — мида, мвд и кгб. Мид есть в каждой стране, и во многих странах есть или были мвд и кгб, но советский мид был не просто мидом. Он был мидом с больших букв. Не случайно антоним мида — не, например, мид сша, а госдеп; антоним кгб — не кгб сша, а цру, а антоним мвд вообще не известен. Ему нечего противопоставить. Но, может быть, это фбр или полиция Лос-Анжелеса. Обывателю аббревиатуры могли быть даны в ощущениях, но когда он говорил «мвд», то имел в виду организацию в целом, а уж потом думал о её преосуществлении в виде опорного пункта милиции или паспортного стола. Ещё ниже располагались аббревиатуры, содержавшие обязательное географическое или номерное определения, иначе нельзя было их расшифровать — усср, бсср, пнр, внр, мнр, дра, гдр, дрв, кпк, фпк, кпг, нато, сеато, сенто — или требовавшие таких определений — гэс, тэц, грэс, — а так же бренды информационных агентств вроде си-эн-эн, би-би-си, ю-пи-эй и промышленных предприятий — ваз, маз, камаз, нлмз, нтмк, ювжд, всжд. Сюда же должны быть отнесены вуз, нии и вч. В самом низу иерархии располагались специальные и технические аббревиатуры, которые иногда восставали и занимали внимание публики некоторое, а то и долгое время — снв, мбр, апл, ввп, тнп, тпк, а в конце существования иерархии — например, спид. Но люди, желавшие когда-то советским аббревиатурам пропасть, дождались этого, но увидели как на место пропавших проистекли толпы новых, ещё назойливее и вычурнее прежних. Но теперь это уже человеческое нечто.

Начальное окончательное решение

Вторник, Ноябрь 23rd, 2010

Если заменить пафосного «страстного любителя литературы» на «обыкновенного читателя», а «сегодня вечером» на какое-нибудь общее указание времени, то начало рассказа «Книги» Кима Мунзо — «…у страстного любителя литературы лежат на столе четыре книги, которые ему только ещё предстоит прочесть. Сегодня вечером он ходил в книжный магазин и, проведя там целый час — прогуливаясь между столами с разложенными на них новинками и разглядывая на стеллажах обложки книг своих любимых авторов, — выбрал четыре книги» — можно отнести на мой счёт. Не все книги предназначены для чтения — только одна из четырёх. Страница 614-я в сборнике рассказов Кима Мунзо «Самый обычный день: 86 рассказов», изданном «Иностранкой» в 2010-м году в Москве. Нина Аврова-Раабен перевела сборник с каталанского языка. Приятно поместить свои собственные колебание, нерешительность и, может быть, даже умственную лень, возникающие каждый раз в виду нового чтения, в международный или даже всемирно-исторический контекст. Где-то, в неведанной Каталонии, прообраз «страстного любителя литературы», — а должен быть прообраз — без него нельзя —  испытывает такие же мелкие неудобства, хотя их можно назвать и мелкими удовольствиями, что и «обыкновенный читатель». Однако книги, которыми располагает «страстный любитель литературы» не совпадают с книгами «обыкновенного читателя». Книга «…первая — сборник рассказов одного французского писателя, роман которого несколько лет назад произвёл на нашего героя хорошее впечатление». Страница 614-я. Такая книга есть и есть «…третья книга — …роман, первый роман американского писателя, о существовании которого он никогда раньше не слышал». Страница 615-я. А вот второй книги — «роман голландского писателя» — и четвёртой книги — «сборник рассказов; его автор тоже голландец» — у «обыкновенного читателя» нет. Различие в голландцах. Ким Мунзо обращает на это внимание: «…как вышло, что из четырёх книг, которые лежат на столе у страстного любителя литературы, две (ровно пятьдесят процентов) принадлежат перу голландцев?» Страница 616-я. Ким Мунзо находит рациональное объяснение голландскому доминированию — ярмарка  «…пишущих на данном языке», которая недавно прошла. Однако решение проблемы — «…с какой же книги начать?» — это не отменяет и не облегчает. Но «страстный любитель литературы» — читатель более привередливый, чем можно себе вообразить — он не дочитал ещё ни одной книги до конца. Разочарование его наступает зачастую прямо на первых страницах книги. Недавно он едва не дочитал книгу до конца, но боясь быть разочарованным и на этот раз, «…быстро отвёл взгляд от книги, когда до последней точки оставалось ещё строчек пять». Страница 621-я. Тут, к сожалению, Ким Мунзо переводит рассказ, полный замечательных наблюдений за «страстным любителем литературы», в плоскость экзистенции: «…он закрыл [недочитанную книгу] поставил её на место и вздохнул полной грудью. Это проявление твёрдости позволит ему мечтать о том, что рано или поздно …у него хватит смелости не откладывать ещё раз на завтра окончательное решение». Страница 621-я. Разве дело в этом? Как из четырёх книг выбрать одну?! Вот вопрос, и не вопрос — как с ней покончить.

Верую в демократию

Понедельник, Ноябрь 22nd, 2010

Как на духу признаюсь: купил я не три, в чём намедни уже каялся, а шесть книжек. Одну из них даже прочитал — книгу Дэвида Тупа «Искусство звука, или Навязчивая погода» — и этим почти месяц хвастался. И людей, имеющих к ней отношение, поблагодарил. Обошлась она мне в 305 рублей наличными и с лихвой оправдала надежды, на неё возлагавшиеся. Будем считать её четвёртой. Пятая книга — роман Гийома Виньо «Ищи ветер» — родом из отдела уценённой литературы. 85 рублей. Издательство FreeFly. Москва. Перевод Нины Хотинской. 2003-й год. «Французская линия», но литература канадская. Сложность восприятия канадской литературы читателем, то есть мной — здесь нечего скрывать, заключается в том, что она мимикрирует под другие литературы. Например, Эрнест Сетон-Томпсон, который родился в Великобритании, а умер в сша, считается канадским писателем, а по мне он британец. Малькольм Лаури тоже канадский писатель, хотя родился в Великобритании и там же умер. От британца не отличить. А Сат-Ок, родившийся в Канаде, выросший среди шеванезов и бывший одним из них, умер в Польше и считается польским писателем. На мой взгляд он проходит по ведомству малых народов Севера. Концепт «канадская литература», конечно, существует, но читателю с улицы в руки не даётся. Позапрошлой зимой мне довелось прочитать роман Жиля Курманша «Воскресный день у бассейна в Кигали»: может быть, он настоящий канадец? Во всяком случае в его романе содержится заряд критики, направленный против американцев и против французов. Правда, заряд этот возник на фоне геноцида народа тутси в Руанде, то есть был вызван крайними причинами. В такой ситуации и на Бога возропщешь, не только на европейцев. Гийом Виньо тоже плывёт против течения. «…сколько тебе лет? Ты всё ещё веришь в прощение, в Деда Мороза, в демократию западных стран», — восклицает один из его героев на странице 133-й. Многообещающий вопрос! Демократия, точно так же как коммунизм, не реальность, а предмет веры. Ты веришь в демократию? Такой вопрос, если бы он возник в России, ещё мог бы иметь какое-то реальное основание, например глупость, но звучит он в Канаде — в одной из цитаделей демократической веры. Демократия, когда из светлого будущего нисходит в наш скорбный дол, не может передвигаться без костылей, как и коммунизм, которому приделывались подпорки в виде реального, развитого, а в тяжёлых случаях скандинавского и человекообразного социализма. Западная, суверенная, глобальная, подлинная — сама по себе демократия тоже ходить не может. Но за то ею, как и коммунизмом, можно оправдать любое преступление. И заткнуть любой рот. Шестая книга — это роман Антуана Володина «Дондог». Издательство «Амфора». Перевод с французского В.Лапицкого. Странные, под стать авторскому, имена, явное присутствие «Бардо тёдол», увлекательное послесловие, 82 рубля. И такое чувство возникает в связи с «Дондогом» и остальными пятью книгами, как будто вот-вот откроется истина. К утру пройдёт.

Хамство аббревиатур

Воскресенье, Ноябрь 21st, 2010

Не знаю, зачем я это сделал, но что сделал — то сделал: купил книжек. Одна из них, книга Виктора Пелевина, правда, уже потерялась и я не буду пока о ней ничего говорить, потому что даже названия не запомнил. Помню только, что стоила она шестнадцать рублей. Может быть, блок был вверх ногами вклеен? Нет, всё в порядке с блоком, но шестнадцать рублей. Постмодернистская книготорговля — другого объяснения не вижу. За четыреста шестьдесят рублей, включая почтовые расходы, приобрёл книгу И.С. Скоропановой «Русская постмодернистская литература: новая философия, новый язык». Издательство «Невский простор». Спб., 2001-й год. Произвольно открываю книгу и нахожу, разумеется, именно Виктора Пелевина, который «…иронизирует на утверждениями социалистических реалистов о превосходстве коммунистической идеологии над всеми другими мировоззренческими системами…» Страница 229-я. Бог ты мой! Да если бы нашлась идеология, которая вознеслась выше коммунистической, разве русский правящий класс не обратился бы к ней немедленно? Но такой идеологии нет — вот и приходится ему довольствоваться прагматизмом. На странице 223-й, обрушившись на «…расхожие советские новообразования-аббревиатуры.., оккупировавшие русский язык, писатель замечает: «Все эти древнетатарско-марсианские термины рождают ощущение какой-то непреклонной нечеловеческой силы — ничто человеческое не может так называться». Аббревиатуры отсылают, скорее, не к татарам, а к консонантным типам письменности, а термины «древнетатарско» и «новообразование» ясно противоречат друг другу — не важно. Мне тоже не нравятся аббревиатуры, но не сами по себе и не в связи с их идеологическим наполнением — такая причина для нелюбви просто смешна, — а в связи с тем местом, которое они занимают в печатном тексте. В любой момент на читателя со страницы книги может броситься беспардонная аббревиатура типа «сша». Политика? Нет, это человек покупает подарок для своей возлюбленной и ему называют цену: десять долларов сша! Пустяк, но визуально эти «сша» захватывают страницу. Культовое сокращение «у.е.» писалось, например, строчными буквами: кто-то пострадал из-за этого? Пора уже писать аббревиатуры строчными буквами, а не прописными, и не надо будет лишний раз трепать коммунистическую идеологию. И кстати, инициалы и фамилии тоже можно писать строчными — e.e.cummings, и.и.иванов, — красиво, а внешне книги только выиграют. Так же дерзко ведут себя аббревиатуры в книге Игоря Клеха «Хроники 1999 года», которую я тоже на днях купил за 189 рублей. Издательство нло. Москва. 2010-й год. Юнеско на странице 25-й, баб на странице 26-й, пмж на странице 27-й, гулаг на странице 28-й, кпсс на странице 29-й, нии на странице 39-й. Более тонкий, чем я, читатель мог бы эту книгу, полную «древнетатарских новообразований», отложить в сторону, а я не заметил, как почти её прочёл. Но ведь и я мог отложить её. И был бы не прав, но не был бы виноват.