Archive for Октябрь, 2010

Радости детства: телевизор

Вторник, Октябрь 19th, 2010

Больше всего на свете я любил смотреть по телевизору трансляции съездов кпсс, а в них — отчётный доклад, который читал генеральный секретарь. Вождей тогда по телевизору показывали реже, чем сейчас. И плохо делали: вождь должен быть постоянно на виду. В каждую минуту телезритель должен знать, чем он занят: не заболел ли? Не запил? Не подменили ли его? А тогда неделями вождь мог отсутствовать. Где он? Что с ним? Редко когда покажется. На моё счастье — редко. И вдруг отчётный доклад. Я так и прилипал к экрану. Столько-то заводов построили, столько-то молока надоили, и ещё надоим, и ещё построим. А больше смотреть было нечего. Опасно и вредно. Однажды я смотрел хоккейный матч по телевизору между нашими и чехами. Когда наши забили победную шайбу, одна из моих тётушек набросила мне на шею шарфик и начала меня с криками душить. В гробу я видел такой телевизор! Однажды я зашёл к своему товарищу и говорю: — Пошли на речку! А он мне в ответ: — Не могу. Сейчас будут футбол показывать. Я посмотрел на него, как на сумасшедшего. Футбол — это когда нет альтернативы. Но зову я тебя не футбольный репортаж по радио слушать, а на речку. Понимаешь? Кораблики будем пускать. Из глины будем замок лепить. — Нет, не пойду. Я растерянный сел, посидел с ним, посмотрел футбол. Каждую секунду при этом умирал от тоски. Тогда ещё наши не умели договорные матчи играть: станут на поле как пешки в шахматах и не спеша друг другу пасуют. Два часы жизни потерял. В другой раз решили с товарищем пойти в соседнюю деревню к девчонкам. Я за ним зашёл, а он говорит: — Сейчас по телевизору мультик про Микки Мауса  будут показывать, может быть не пойдём? Великое культурное событие! Я рассвирепел и пошёл один. Заблудился и продрог в полях. Между чем и чем выбирает телезритель? Между трансляцией футбольного матча и настоящей речкой с водой и рыбами. Между рисованными мышами и настоящими, живыми девчонками! Много раз со мной повторялась одна и та же история: играем, например, в войну. Или в снежки. Или в бахты. Или в выбивалки. Или в борьбу за знамя. Или в чижа. Или в прятки. Или в подпалки. Или в ножички. Или в футбол. Или в хоккей. Или змеев запускаем. Или катаемся с горы на санках. Или дерёмся. Или разговариваем. Как вдруг кто-то как закричит: «Четыре танкиста и собака»! Десятая серия! Все бросают игру и бегут к ближайшему телевизору, как больные за кислородной подушкой. Я тоже прибегал — за компанию, — смотрел и думал: ради чего всё? Помню, мужики станут на пригорке, смотрят на деревню и считают телевизоры — по антеннам. Иван купил. Василий купил. Николай купил. Богатеем. Радовались. Они бы ещё чуме радовались.

Радости детства: прохожие

Понедельник, Октябрь 18th, 2010

Проезжие. Пролётные. Мы были люди оседлые, а были прохожие. Приходили, говорили: — Погорельцы мы. Им за то давали денежку. Однажды к нам в дом вошла женщина, а я был один. — Мальчик, — сказала она, — у меня деточки маленькие. Голодные. Дай что-нибудь покушать. А на подоконнике лежали яблоки. — Возьмите, — сказал я. Она взяла. — А дай ещё кусочек хлеба, — попросила она. Я дал ей буханку хлеба. — Ах, мальчик, — сказала она, — а нет ли у тебя сала? — Есть, конечно, — сказал я, — и пошёл за салом. Я принёс ей кусок сала. — Ах, мальчик, — сказала она, — такие маленькие у меня деточки. Принеси ещё сала. Я принёс. — Ах, мальчик… В общем, она от меня еле ушла — не могла мешок нести с продуктами. Маме я не посмел признаться. — Кусочек сала дал, — сказал я, — маленький. Она чуть в обморок не упала от счастья: какой добрый у нас вырос мальчик! Спрашивали меня потом со смехом: — Ну, давай, рассказывай, как цыганке шмат сала подарил? Знали бы, сколько я на самом деле подарил. Да что за проблема? Сало это девать было некуда. А в другой раз с шумом приходил большой цыганский табор. Цыгане подряжались ремонтировать бороны. Окунали их в корыто с кузбасс-лаком и говорили: готово! Так же приходили люди, которые называли себя греками, — не факт, что правда, — подряжались строить мост через речку. Прежний мост, построенный нашими военнопленными под руководством немцев, простоял лет тридцать. Временный был потому что. «Греки» быстро построили свой мост и побежали в кассу, но, как на зло, пошёл сильный дождь и мост смыло. Смыло и «греков». Приходили строители откуда-то с Западной Украины, возводили сортир: мужики потом перестраивали. Приезжали геодезисты, показывали карту деревни: на ней даже сараи были обозначены. Приходили армяне, строили школу. Хорошо строили. Армяне в отличие от «греков» были люди богатые. Они говорили, качая головами: — Как вы бедно живёте, как бедно. Нам рассказывали как вы бедно живёте, мы не верили. А приехали, посмотрели — как бедно. Богатые приехали к бедным деньги зарабатывать. Каждой почти осенью прибывал в деревню партизанский автомобильный батальон на уборку. Пил, хулиганил, развращал какую-нибудь девку и убывал. Каждое лето приезжали городские, в основном московские, ребятишки — самые любимые мои кочевники. Население увеличивалось втрое. Проходили продавцы ковров с лебедями, оленями и русалками. В телеге, запряжённой лошадью, приезжал старьевщик, менял на тряпьё рыболовные крючки, свистки и батарейки. Тихонько, как тени, проходили монашки. Однажды две ночи подряд одним за другим летели над нами военные транспортные самолёты. На низкой высоте: телевизоры нельзя было смотреть из-за помех. — Они, наверное, кругами над нами летают, — предположил кто-то, — ну не может быть, чтобы столько самолётов было. Иногда проходили лоси. Пролетали утки и гуси. Проскальзывали коростели. Тревожно было в мире. Неспокойно.

Радости детства: антикоммунистическое сопротивление

Воскресенье, Октябрь 17th, 2010

Однажды мы с моим другом — мне было лет семь, а ему шесть, — шли из его деревни в мою деревню через третью деревню. Расстояние  — восемь километров. Время в пути — три часа. Мы проголодались. В промежуточной деревне мы забрались в колхозный сад. Набрали яблок и довольные пошли дальше, но тут нас схватили коммунисты. Начали пытать демагогией: — Воровать не хорошо! И так далее. А быть голодным хорошо?! Мы не посмели их об этом спросить. Однако друг мой нашёл выход. Он сказал: — А я не воровал, это всё он! И показал на меня пальцем. Я ему подыграл: — А это не я, это он! — и показал пальцем на него. И мы принялись спорить друг с другом, как бы забыв о поймавших нас коммунистах, которые растерялись. В общем, мы обрели свободу, хотя и лишились яблок. Но это не главное. Мы, думаю, сумели заронить в их души зерно сомнения: что же это за собственность такая, которая требует от двух маленьких мальчиков быть голодными? Другой мой товарищ сломал школьный кинопроектор и лишил коммунистическую пропаганду главного её оружия — кино. Благодаря ему научно-популярных фильмов я до самого окончания восьмилетки не видел. А ещё он продавил кнопки басов на школьном баяне и оставил коммунизм без музыки. Наши старшие товарищи украли, кроме того, школьный магнитофон: после этого удара коммунизму оставалось жить считанные десятилетия. Сопротивление не было уделом одиночек — это было широкое народное движение. Хорошим тоном считалось проводить дни в колхозном горохе. Подсолнечник коммунисты вообще старались сажать подальше от деревни — от греха подальше. Доярки разбавляли молоко водой — оно, правда, было всё-равно жирнее того, что сегодня продаётся в магазинах раз в двадцать, но важен факт сопротивления. Шофёры накручивали километраж. Учителя так и не смогли обучить мальчика, которому давалась математика, то есть меня, физике и химии — они лишили коммунизм хорошего, может быть, инженера. Существовала круговая порука: никого не судили по имущественным статьям. Своих выгораживали, спасали, укрывали. Коммунисты тоже придерживались этого обычая. Один мой товарищ, после окончания школы и курсов механизаторов получил новенький трактор. Коммунисты повелись на то, что он был молодой и непьющий! Он, конечно, напился, сел в трактор и перевернулся на ровном месте. Один коммунист разъярился и ударил его кулаком в лицо. — Я его засужу! — гнусавил мой товарищ разбитым носом. Не засудил. Он разбил трактор, ему разбили нос — в расчёте. Во всём другом жестокость коммунистов не знала предела. Ещё один мой товарищ, управляя трактором, упал с грейдера. Трактор перевернулся. Его зажало в кабине. Аккумулятор оказался над ним. Электролит капля за каплей  падал возле его лица. По дороге проезжал коммунист. Он подошёл к моему товарищу. — Лежишь? — спросил. — Лежу, — ответил тот. — Ну лежи, — сказал коммунист и уехал. Вскоре мой товарищ протрезвел. В девяносто третьем году, не позже.

Радости детства: праздники

Суббота, Октябрь 16th, 2010

Перво-наперво нахожу себя стоящим на табурете и рассказывающим стихотворение: — Я маленький мальчик. Я в школу не хожу. Дайте мне подарочек — спасибо вам скажу! Аплодисменты! Подарок в студию! Это был Новый год, я так понимаю. По деревне в розвальнях везли ёлку — сосну. На Рождество заявились какие-то мужики в вывернутых наизнанку тулупах — пели, плясали и больно щипались. Получили конфеты и бутылку водки. Бутылку выпили и разбили об электрический столб возле нашего дома. На День советской армии подписывали и отсылали открытки. На 8-е Марта подписывали и отсылали открытки. На пасху прятали куличи в сене. Куличи делались в виде птиц. Бабушкины были белые, обсыпанные мукой. У других — коричневые были, обливные. Но, возможно, я что-то путаю. Бились крашеными яйцами — это искусство: надо уметь правильно ударять, поворачивать яйцо, отдёргивать его. Были распространены мошенничества — деревянные яйца и гусиные. Яйца красились луковой шелухой. На первомайские праздники сажали картошку. На Девятое мая ехали в ближайший к деревне, едва остывший ад, и возлагали венки к памятнику тысячам — как потом стало ясна, а не десяткам, как было указано на обелиске, — погибших солдат. И заодно начинали купаться в речке: на девятое мая всегда стояла прекрасная погода. На отсевную механизаторы требовали у председателя колхоза ящик водки. На день пионерии стояли в каре возле памятника В.И. Ленину. На Троицу шли в лес, гуляли, пели песни, водили хороводы, украшали дома и машины берёзовыми ветками. На Петровки целую ночь рыскали по деревне, выискивали всё, что плохо лежит и стаскивали в одно место. Строили баррикаду. На утро хозяйки и хозяева растаскивали её, весело  ругаясь. На Ивана-купала обливались водой, но только до обеда. Цветущий папоротник я лично никогда не осмеливался искать. После обеда обливаться было нельзя. На Илью пророка прекращали купаться. «Илья Пророк в речку нассал». Всё — конец купального сезона. На Успенье не помню что делали. Яблочный Спас не помню как отмечали. На Покрова ждали снега. Если ложился — вздыхали с облегчением. Теперь заживём. На Дмитрия Донского собирались родственники в доме моего дедушки — пили, пели и плясали. На Александра Невского шли к родственникам на другом конце деревни — пили и плясали. Ноябрьские, по-моему, совпадали с престольными. И подписывали открытки. Потом до самого Нового года больше ничего не было. Если были выборы, то украшали дом, в котором происходило голосование, красными флагами. Участники выборного процесса после завершения голосования, собирались в заранее оговорённом месте ели, пили и плясали. Все старались проголосовать пораньше, чтобы не забыть, а то расстрел. Избирательные участки можно было закрывать раньше, если проголосовали все, имеющие право голоса. Кто хотел позлить избирательную комиссию, а у той обычно уже слюнки текли, приходил голосовать в самый последний момент, например, без минуты одиннадцать. Существовало, значит, троеверие — язычество, христианство и коммунизм. Да и какая разница по каким праздникам петь, пить и плясать.

Радости детства: секс

Пятница, Октябрь 15th, 2010

«Бабу как надо любить? Бабу так надо любить: за сиськи и у Америку!» Получаю первые уроки полового воспитания. В Америку? То есть, в сад наслаждений? Нет, я, наверное, не смогу. «Ох ребята и тяжело целку ломать, ох и тяжело! Я когда первый раз на свою забрался, пряник жевал. А потом гляжу — нет, так дело не пойдёт. На, говорю ей, дожуёшь, если помру». Эрос и Танатос — стихийный крестьянский фрейдизм. Я думал, что человек столько раз совершает половой акт, столько у него детей. Или, наоборот, сколько детей — столько, значит, и это самое… Секс — тайное и стыдное, а дети — открытое, предмет любви и гордости. Противоречие. У моих родителей было трое детей. У дедов по девять. И три раза, и даже девять, я чувствовал, этого мне будет мало. Но девять детей! Но трое! Нет, этого будет много. При мне раскаивался один старший товарищ, ставший в неурочное время отцом: — Это было только один раз! Только один! Только один! Ага, один раз равняется одному ребёнку. В первом классе я решил жениться. Тётушки хохотали. Бабушка призвала к себе. На ком хочешь жениться? На такой-то. На ней тебе нельзя — она тебе троюродная сестра. Решил жениться на другой. Снова бабушка: и на ней нельзя. Пятиюродная она, а до седьмого колена не смей. Что же делать, если вся деревня мои родственники? Уезжать надо. Или, может быть, на москвичке жениться? Тут надо смотреть. В Москве тоже ведь все наши, деревенские. И легко сказать «жениться» — смерть, дети, родственницы, — но ведь они ещё и не дают. Что не дают? Не дают что-то очень важное. Нужное. Где-то есть женщины, которые дают, но где они живут — не известно. Говорили, что в гдр можно купить женский возбудитель, — одна таблетка и женщина твоя, — но туда надо ещё попасть. Эх, поскорей бы пойти в армию. В Группу советских войск в Германии. Меня спрашивают: — Ты что, на самом деле хочешь в армию? Ещё как хочу! Другой мой товарищ украл у зоотехника конский, как он утверждал, возбудитель и дал петуху. Петух исполнил едва ли не предсмертный танец с полу-приседаниями и медленными трагическими взмахами крыльев. Зрелище было страшное. Прямо куриная сарабанда. Медикаментозное лечение, то есть, могло дать неожиданный и неприемлемый результат, да. Может быть, попробовать хирургию? И ещё: надо было не только добиться того, чтобы тебе дали, но ещё и иметь то, чем берут. А об этом ходили легенды. У одного мужика такой-то, у другого такой-то. Один мужик, рассказывали, им дно в корчаге достаёт. А ещё… В общем, ни одному из требований, которые предъявлялись к человеку, стремящемуся получить это, я не соответствовал. Ни одно из препятствий я преодолеть не мог. Я был не достоин звания члена коммунистического общества.

Радости детства: пустота

Четверг, Октябрь 14th, 2010

Не тишина, не скука — пустота. И не метафора. Явственное отсутствие людей в пространстве и одновременно во мне. Здесь, там и вон там должны были быть люди, а их не было. Барский парк. А где барин? Церковь. А где священник? Где люди, которые жили в этом доме? Они уехали. Женщин было заметно больше, чем мужчин. Где мужчины? Они не вернулись. Кто построил ветряную мельницу? Он уехал. Речка вымывала из своих берегов боеприпасы. Что здесь происходило? Однажды мне на глаза попались старые классные журналы. Я читал списки учеников, учившихся когда-то в моей школе, и находил множество не известных мне фамилий. Кто они? Наши. Где они? Уехали. И продолжали уезжать. В моём классе было двадцать четыре человека, на год старше — тридцать два, а у тех, кто был младше лет на пять — двенадцать. Ушедшие являлись оставшимся как призраки: — Вроде это ты был? Не? А кто тогда? Люди постоянно вглядывались вдаль. Кого-то ждали. Кто-то вот-вот должен был придти, вернуться, явиться. — Гляжу, гляжу. Вот идёт… Нет, показалось. Отчасти пустота заполнялась машинами. Событие: проехал грузовик. Мы выбегали в палисадник и полные восхищения смотрели на него. Он был редкостью. — Грузовик, прокати! — кричали ему как живому. Пустота на несколько секунд исчезала. Автомобили, тракторы, комбайны, а среди них какие-то невозможные монстры — порождения инженерных снов. Тогдашнее нашествие машин было сродни сегодняшнему. Небо было наполнено самолётами. Они преодолевали звуковой барьер прямо над нами и речки вскипали от выпрыгивающей из воды рыбы. И тут же телевизоры, транзисторные приёмники, магнитофоны, мотоциклы, фотоаппараты, велосипеды, наручные часы. Ещё немного и пустота должна была исчезнуть вовсе. Должен был возникнуть монолит жизни. Оставались сложные полости — лабиринты, ходы, трещины. Их надо было залить чем-то текучим — новостями, трёпом, — но лучше музыкой. А музыки не хватало. Пластинки запиливались, магнитофонные ленты затирались. Никогда не хотелось сказать: — Музыка, уходи! Никогда не было её слишком много. Были люди, которые экономили музыку, как пищу: сегодня послушаю два раза, а завтра ещё два раза. Музыка была вообще, не было достаточно моей музыки, которая бы мои пустоты заполнила. Иногда мне её не хватало так остро, что хоть плачь. Мне не надо было много — на одной песне я мог держаться неделями. Она мне мерещилась, как голодному — жареные цыплята. Иногда, например, она состояла из естественных звуков. Позже, когда я слышал в каком-нибудь блюзе бряканье консервных банок, или рёв автомобиля, или звон монет, или безумный джазист ударял палкой по железной бочке — я думал, почему она не пришла раньше? Пустоты были заполнены водой вместо звуков: несколько циклов замораживание-размораживание и конец — ищи себе новую родину.

Радости детства: наркотики

Среда, Октябрь 13th, 2010

А вот их не было совсем. Было эхо. Были истории, которые привозили солдаты и путешественники из дальних стран. «Анаша, анаша, до чего ж ты хороша», — эту полуприсказку-полупесенку слышал, но ни анашистов, ни анаши никогда не видел. — Они в анашу ногти добавляют, — уверял какой-то знаток. — Для кайфа! Чьи ногти?! Это важно знать, потому что курить свои ногти — верх глупости. Мне так казалось. Кайфовать — балдеть: эти слова появились почти одновременно. Однажды мы сидели с друзьями на заборе, а мимо проходил наш знакомый городской мальчик. Он спросил: — Что, балдеете? Я подумал: «Балдеть — это значит сидеть на заборе». Значение слова «кайф» я долго не мог понять, пока в «Комсомольской правде» не объяснили: удовольствие. Просто удовольствие, но почему его надо было называть арабским словом? Курение анаши было таким же экзотичным занятием, как и трахание коз. И первое происходило из тех же мест, что и второе. Но потом — много позже — оно приобрело лоск. Они её кладут под каблук, а потом курят. Что кладут? Они её кладут под язык и сосут. Для чего сосут? Пока язык не онемеет. Пока каблук не отпадёт. Курение анаши не могло быть везде: служившие в Азии, говорили, что курили, но они курили только там, а здесь, дома, они не курили. Отец рассказывал, что на его корабле среди матросов были те самые курильщики. Его рассказ относится к концу пятидесятых годов. Накурятся, и соломинка кажется им бревном. Но это были тоже ребята из Азии. Курение было, но было очень далеко от меня. Однажды я лежал в больнице и несколько раз видел, как под её окна приходил человек и требовал что-то ему дать. В последний раз. Хоть немного. Но не секса. — Морфинист, — сказал кто-то. Что такое морфинист? Человек, которому делали операцию, применили обезболивающее, а он к нему привык. Тут есть сестра, которая иногда даёт ему морфию. Операция! А ведь мне тоже сделали операцию! И мне тоже давали обезболивающее — большую белую таблетку. Или это было снотворное? И что же, я так же буду ходить и клянчить лекарства, как этот дяденька в больничном сквере? В хирургическом отделении за стеклянной дверью шкафа стоял пузырёк с порошком. С обезоруживающей откровенностью на нём было написано: морфий. По-моему, он был похож на сурик. Чувствовалась опасность, исходящая от него, но она же была за стеклом, закрытая на замочек. Всё было под контролем. Всё. Правда, в романе Зиновия Юрьева «Белое снадобье» уже шла борьба против наркомафии. Белое снадобье там — героин. Я читал. Пропагандисты — и их я читал — списывали наркоманию на демократию и капитализм. Как в воду глядели. Пропаганда времени моего детства оказалась самой честной пропагандой на земле.

Радости детства: алкоголь

Вторник, Октябрь 12th, 2010

Я видел пьяных детей, когда сам был ребёнком. Но, может быть, некоторые из них только притворялись пьяными. Даже скорее всего притворялись. Они играли в пьянство, как в войну. Может быть, они выпивали немного, но делали из этого спектакль. Или совсем ничего не пили. Лицедейство, которое сидело в них, требовало рационального, то есть понятного, банального оправдания. Каждый играл своего пьяного. Своё представление о нём. Я видел мальчика, который, изображая пьяного, падал, кувыркался и размахивал руками. Иногда он сильно ударялся, но на миру боли не чувствовал. Другой мальчик играл агрессивного человека, готового наброситься даже на тех, кто был сильнее их и кого по здравом размышлении он никогда не стали бы задирать. В своём показном безумии он многих обратил в бегство. Они играли своих отцов, как я сейчас думаю. Но эти спектакли и сочинения о пьяных подвигах, якобы совершённых моими товарищами, подвигали и меня что-нибудь совершить. Однажды, когда мне не было ещё и семи лет, я самовольно выпил несколько граммов водки. В общем, это было похоже на удар током — болезненный и бесчеловечный. Что такое удар током, я  знал. Однажды мне довелось выпить рюмку вина. Вино оказалось похожим на компот, но жёсткий. Однажды мы с друзьями зашли в пивнушку и потребовали себе пива. Нам налили, как я потом понял, воды, разбавленной — ну да — пивом. Или чаем. Но деньги взяли настоящие. Мы не опьянели. Нам не хотелось беспрерывно мочиться, как нас предупреждали более опытные товарищи. Но мы шли и рассказывали друг другу о том, какое прекрасное событие мы пережили. Правда, когда мы похвастались своим пивом перед другими, нам сказали, что наше пиво — ерунда, вот бочковое! Когда время спустя я попробовал бочковое, мне сказали: а вот чешское. Когда я попробовал чешское… И так до сих пор. Где-то далеко-далеко… есть пивная Шамбала. Только однажды я напился. Обычай, которым я воспользовался, чтобы присоединиться к армии алкоголиков, назывался «выносить на сенцы». В деревенских семейных праздниках участвовали приглашённые и неприглашённые. Приглашённые сидели за столом в хате, неприглашённые толклись в сенях — отсюда название — и во дворе. Добрая хозяйка выносила неприглашённым немного водки. Кроме того, у каждого неприглашённого среди приглашённых оказывался товарищ или родственник. Часть приглашённых считала своим долгом оделить за хозяйский счёт друзей, не попавших за стол. Хищение водки со стола в пользу неприглашённых смотрелось настоящим древним обычаем. Этнографы, наверное, его уже описали. Я выпил две или три рюмки водки. Земля накренилась и с неё покатились люди и дома. Все сделались братья. И собаки, и лошади, и люди. Всяк человек стал остроумцем и изрекал глубокие и весёлые мысли. И золота овса давать кобыле — было. И пить воду со звёздами из полыньи — тоже было. Незабываемое и неповторимое событие. А потом наступило утро и вдруг стало ясно, кто тут у нас клоун.

Радости детства: никотин

Понедельник, Октябрь 11th, 2010

Когда мне было шесть лет я повадился курить папиросы. Мои родители жили в квартире при сельской школе. Возле школы стояли в два ряда высотой парты. Наверное, старые. Или это был склад запасных парт. В них было удобно скрываться человеку, ищущему одиночества. Я забирался в них и курил «Беломор», «Прибой» или «Север». Не помню точно названий. Наш сосед, школьный учитель, рассказал о моём увлечении маме. Мама не поверила. Тогда однажды, когда я возвращался из своего убежища, он остановил меня, позвал маму и прямо при ней обыскал меня. У мамы был потерянный вид. Учитель улик не нашёл. Тогда он потребовал чистосердечного признания, но я не сознался. Мои родители были боги, а этот случай — нет, он не заронил во мне зерно сомнения в их божественной природе, — он потребовал от меня новых, неизвестных мне чувств. Он вызвал во мне гнев. Иногда, мне кажется, что он не прошёл до сих пор. Никто не имеет права прикасаться к ребёнку богов! Что-то в этом духе. Я никогда не получал удовольствия от курения. Возможно, я не сделал в жизни ни одной настоящей затяжки. Друзья мне говорили: — Только сигареты зря переводишь! Когда меня просили затянуться, я симулировал. Но я убедил и себя и других, что я курильщик. — Такие как мы уже никогда не бросят курить, — сказал один из моих товарищей. Нам было едва по четырнадцать лет. Всё возмутилось во мне при этих словах. — А я брошу, — сказал я. Мы поспорили на сто рублей. Когда лет пятнадцать спустя я попытался получить у него своё кровное, он сделал вид, что существа вопроса не понимает. Впрочем, я всё получил сполна — я не курил. Но главное, я избавился от чувства вины, которое преследовало меня в течение детства, ведь мои родители были уверены, что я не курю. Они отвергали все ябеды и кляузы, которые подрывали их уверенность. Они всегда находили доводы в мою пользу. И в каком свете я предстал бы перед ними, если бы правда в конце концов восторжествовала? Мысль, что мои родители обманываются, угнетала меня долгие годы. Воспоминание об этом гнёте давало мне силы противостоять потом любому давлению со стороны курильщиков. — Настоящий мужчина должен курить, — сказала при мне и при моих товарищах одна красивая девочка. Она уже была городская — училась в техникуме. Красивая, городская, старшая. Сказала, зная, что я не курю. Но на моих глазах она поглупела и поблекла. Правда, после отрочества я никогда не встречал агрессивных курильщиков. Никто никогда не навязывал курение. Мою прихоть поддерживали, одобряли и даже завидовали. Курильщики уважают непохожих на них людей. И вот именно на пачках с зельем, которое потребляют эти добрые люди, принято писать «Дерьмо!» Государство похоже на суетливого и бестолкового учителя из времён моего никотинового детства. Сделало бы вид, что никто не курит.

Фуга

Понедельник, Октябрь 11th, 2010

Александр Богдановский о Нобелевской премии, о Марио Варгасе Льосе и об устройстве романа «Война конца света». «…вручение Нобелевской премии Варгасу Льосе и заслуженно, и ожидаемо. Каждый год всех любителей его творчества постигало страшное разочарование, потому что если кто заслуживает высшей литературной награды, так это Марио Варгас Льоса. Он живой классик: активно работающий, очень современный писатель, и при этом действительно классик. Наследник традиции классической литературы, и Флобера, и Сервантеса, и притом вполне наш современник. Он входит, несомненно, в первую пятерку прозаиков XX века, теперь уже перешагнул и в XXI. В «гонках» за Нобелевской премией он, конечно, был фаворитом, но каждый раз что-то срывалось. Возможно, что его политические взгляды имели негативное значение. Он считается крайне правым, остро критиковал, например, Кубу и Кастро. Решения Нобелевского комитета часто вызывали некоторое недоумение. Мы иногда знали не всех лауреатов даже понаслышке… Это, конечно, может говорить и о нас тоже…И тем не менее… Но Марио Варгас Льоса был очень любим и популярен в Советском Союзе в 1970-80-е годы. В 1990-е случилась пауза, но сейчас новый всплеск интереса, и, надеюсь, выйдут новые книги. Он – писатель остросовременный, поднимающий более чем актуальные проблемы. Варгас Льоса верный ученик классической литературы, которую он творчески переосмысляет. Я имею в виду чисто технический подход к композиции и к стилю. Это стилист очень высокого класса и необыкновенный мастер композиции, которая никак не является самодовлеющей, но всегда необыкновенно изящно выстроена. Например, роман, который я переводил много лет назад, который сейчас переиздан, под названием «Война конца света». Подобно тому, как Пушкин придумал для своего романа в стихах особую «онегинскую строфу», так Льос изобрел для своего – особую форму: он делится на части, части – на главки, чередующиеся в очень строгом, но постоянно меняющемся ритме. То есть выстроен по принципу фуги. Это не просто остановившаяся, застывшая громадина, хотя роман и очень велик по объему, он изнутри наполнен движением. Благодаря этому колоссальный массив текста не угнетает читателя, который просто не может не увлечься действием и движением. Редкая для писателя XX века черта, которая, безусловно, свойственна Варгасу Льосе, – интерес к интриге, к динамичному сюжету. Для упомянутого романа характерно бешеное развитие сюжета, интрига, это авантюрный роман. Но при этом он битком набит проблемами – и философскими, и нравственными, жгуче-политическими. Когда я слышу сегодня об отказе кого-то участвовать в переписи, вспоминаются те самые льосовские герои, который в Бразилии конца XIX века считали, что перепись — это антихристово измышление…» И далее на сайте «Русского журнала».