Archive for Октябрь, 2010

Принял музыкальную смесь

Воскресенье, Октябрь 31st, 2010

С наслаждением пробираюсь через лес неожиданных метафор, созданных Дэвидом Тупом в книге «Искусство звука, или Навязчивая погода». Совместное издание аст и «Адаптек». Перевод А. Скобина и А. Тяжлова. Москва. 2010-й год. Ведь термины — это метафоры, не так ли? «Опыт звуковых событий» на странице 5-й. «Противостояние чувству фрагментации», «резонирующее пространство помещений», «звуковой ландшафт городской и естественной среды», «волны давления и психоакустика» на странице 6-й. «Звуковые скульптуры» на странице 13-й. «Инфраструктурные медиа» на странице 14-й. «Цифровая вода» на странице 15-й. «Минимальные звуковые источники, такие как синусные волны», «перцепционная агрессия» на странице 20-й. «Тотальное переживание, затирающее чистую информацию» на странице 22-й. «Японский звуковой андеграунд», «исполнитель на технологии» на странице 28-й. И так далее. Ничего не понимаю, но интересно. А так же почти на каждой странице встречаю острые философские и поэтические сентенции вроде этих: «…пытаясь слушать всё подряд, я почти разрушил своё желание слушать вообще». Страница 9-я. «…в результате экспансии материалов и технологических процессов, способных создавать звук, со всеми разновидностями звуков можно обращаться как с музыкой». Страница 13-я. «…корпорации начинают утрачивать склонность к невынужденным инновациям. …вера в то, что технологическое развитие, коммерция и художественный эксперимент могут маршировать рука об руку, насвистывая весёлый импровизационный мотив, оказалась хрупкой». Страница 14-я. «…каждый, кто более тридцати лет связан с музыкальной индустрией, страдает от избыточной осведомлённости. Такой недуг возникает от травм, которые регулярно получаешь в этой профессии». Страница 35-я. «Принять музыкальную смесь» — это из этой же книге. Страницу упустил. А так же читаю невероятные истории о безэховой камере, в которой якобы можно услышать биение тока собственной крови и потрескивание электрических линий нервной системы. Страница 11-я. Или отчёт о прослушивании музыки в той же безэховой камере: «…толстые змеи ползли вверх по моей спине, делали круг внутри черепа, потом круг снаружи, потом сдавливали живот». Страница 20-я. Или пересказ статьи, в которой исследуются «…политические последствия композиционных симпатий Кейджа к тишине, особенно к тому, как его молчание как тайного гомосексуалиста в гомофобную эпоху Маккартни (не Маккарти!) и холодной войны пересекается с эстетикой, переосмысляющей значение шума и тишины». Страница 73-я. А так же восхищаюсь неклассической транслитерацией имён собственных, например таких, как японский театр «Нох», философы «Делюз», «Гуаттари» и писатель «Бекетт» на странице 47-й. Раз перевод имён неточен, значит и всё остальное может быть переведено неточно. Но неточности — непривычности — транслитерации здесь не раздражают, но создают возможность новых миров, населённых неизвестными пока что гениями. Для меня, ищущего способов бежать от Томаса Бернхарда, вызвавшего у меня пароксизм детских воспоминаний, нельзя и представить ничего лучшего. Одна из деревушек близ Зальцбурга — а это родина Томаса Бернхарда — является, правда, на странице 30-й, но не надолго. И не на больно.

Радости детства: кино

Суббота, Октябрь 30th, 2010

И ещё одно отличие детства Томаса Бернхарда, то есть австрийско-немецкого деревенского детства тридцатых и сороковых годов прошлого века, от русско-советского деревенского детства шестидесятых-семидесятых годов, то есть моего. В моём детстве было кино. В детстве Томаса Бернхарда кино не было: он не говорит о кино, не называет фильмов, не вспоминает фамилий артистов. Он не получал от родителей денег на кино. У него с кино не связано никаких случаев из жизни. Он не критикует кино, не противопоставляет его другим искусствам или чему-нибудь другому. Более того, он даже не задаётся вопросом «Почему в моей жизни нет кино?» Среди его ровесников вряд ли найдётся ещё один человек, который был настолько равнодушен к кино, как равнодушен он в своей книге автобиографических повестей «Всё во мне…» Он один такой. Великий немецкий кинематограф не достучался до сердца маленького немецкого мальчика. Удивительно. Я же был свидетелем необычайного феномена, — и даже не кинематографа как такового, а кинопроката, — с которым больше никогда и нигде не встречался. Сначала к нам приезжала кинопередвижка: кинопроектор установлен был на машине, экран вывешивался на стене какого-нибудь здания, плату взимали или нет — не помню, как рассаживалась публика тоже не помню — наверное, на земле. Или приходила со своими стульями. Кажется, что такие фильмы как «Двенадцать стульев» и «Гори, гори, моя звезда» я смотрел под открытым небом. Первый широкоэкранный фильм, который я смотрел в помещении назывался «Один шанс из тысячи». С Отто Солоницыным в главной роли. А потом был построен дом культуры и каждый день, за исключением понедельника, показывали фильм. Каждый день новый. За год можно было посмотреть триста, как минимум фильмов. Интересно, этнографы уже описали этот феномен? Я и смотрел. Штук по сто в год. Показывали, во-первых, хиты всесоюзного проката, но, правда, с опозданием на месяц-другой. Народ досадовал. Потом картины прошлых лет, вроде «Чапаева». И в большом количестве фильмы, которые получали, как я могу предположить, низкие прокатные категории. Но это не значит, что фильмы были плохие. Просто их и показать было нельзя, и не показать было нельзя — какие-то корейцы, неореалисты, поляки, югославы, европейские прогрессисты, — так пусть смотрит деревня — всё равно ничего не поймёт. Всё политически сомнительное, эстетически неоднозначное, идеологически до конца не выверенное — нам! О-о-о! Мультфильмов, однако, почти не было. Не один раз я стоял со своими ошалелыми товарищами посреди мира, — ночь, грязь, карманные фонарики, резиновые сапоги, ватники, картузы, — и обсуждал какой-нибудь невероятный, только что увиденный опус. Но вот в городе, тем не менее думал я, вот там изобилие. Потом уже узнал, как в десяти, например, городских кинотеатрах из недели в неделю гоняют одни и те же фильмы, если они дают хоть какие-нибудь сборы. А любителю кино некуда было податься. Если только не в глушь.

Земля, выжженная религией и идеологией

Пятница, Октябрь 29th, 2010

Читая книгу автобиографических повестей Томаса Бернхарда «Всё во мне…» можно подумать, что в Австрии тридцатых и сороковых годов прошлого века совершенно отсутствовала нечистая сила. Не было ничего, что выходило бы за рамки общепринятой идеологии и религии, прежде всего. Книга увидела свет в издательстве Ивана Лимбаха. В Санкт-Петербурге. В 2006-м год. В переводе Р.Я. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Михелевич. И это отсутствие бросается в глаза. Реки, озёра, горы, долины: кажется, всё это должно быть населено духами, но нет — природа Австрии стерильна. Стерильно и австрийское детское общество — в нём нет никакой самоорганизации: ни игр, ни обычаев, ни детского фольклора. Детские игры устраиваются или государством, или школой, или партийными организациями, или на худой конец семьёй. Ребёнок никогда и нигде не предоставлен себе, а когда предоставлен, то это проступок его или родителей. Или даже преступление. Стерильно и общество взрослых: нет ни одного социального или культурного элемента, который можно было бы назвать, например, пережитком язычества. К тому же общество, в котором живёт маленький Томас Бернхард, и в этническом отношении однообразно: среди его друзей нет ни не-немца, ни не-австрийца. При этом Томас Бернхард родился в Голландии, впрочем он провёл там лишь несколько месяцев. А однажды Томас Бернхард попал в общество настолько гомогенное, в котором даже он, австриец, считался чужаком, едва ли не уровня эфиопского, хотя до бывшей границы с Австрией было несколько километров. И топонимы, которые называются в книге, вполне говорящие, не загадочные, — они не отсылают к прошлому или к иным культурам. И нет в книге Томаса Бернхарда ни одного не-католика. На наибольшем удалении от церкви находился дед писателя, тоже писатель, но завещавший, тем не менее, похоронить себя именно на католическом кладбище. Местные власти предлагали ему кладбище для всех, но нет — хочу быть со своими. Дед был не-католиком липовым. Он вышучивал католицизм, но изнутри. Дядя Томаса Бернхарда некоторое время увлекался коммунизмом, но уже к началу немецкого вторжения в Россию от его коммунизма не осталось и следа. Он присылал племяннику лосиные рога с Кольского полуострова — по-своему он был культуртрегером. Не было людей, которые бы своими экзотическими обычаями или идеями восполнили недостаток нечистой силы. В детстве Томас Бернхард это чувствовал. Он воспринимает культурную ситуацию своего детства, как очень жёсткую. Несколько раз он с яростью набрасывается на католицизм и нацизм, не делая между ними различия. А так же на семью и на школу. Кажется, что эти корпорации заняли какие-то очень важные высоты в его детстве. Они подавили австрийско-немецких леших, кикимор и анчуток беспятых. Они оставили — или пытались оставить — его без детства. Впрочем, это только гипотеза, основанная на том простом допущении, что язычество — это религия детей.

Образ рядового нациста в германоязычной литературе второй половины ХХ века

Среда, Октябрь 27th, 2010

На примере Девушки со свастикой, героини повести «Ребёнок как ребёнок» Томаса Бернхарда. Нет ни одной социальной, профессиональной или этнической группы, с которыми Томас Бернхард сталкивался в жизни и которые он при этом не критиковал бы безжалостным, несправедливым и жесточайшим образом. Учителя, учащиеся, врачи, больные, полицейские, преступники, немцы, австрийцы, горожане, ремесленники, рабочие, крестьяне, родственники, родители — все. Но критика его при этом устроена странно: что касается фактов — он точен, что касается выводов — он несправедлив и настолько, что невольно становишься на сторону критикуемых. Ну не могут учителя быть поголовно так жестоки! Ну не могут быть все врачи так бессердечны! Ну не могут быть ремесленники так тупы! Как класс! К концу книги привыкаешь становиться на сторону угнетённых автором персонажей. И попадаешь в ловушку. Сборник автобиографических повестей «Всё во мне…» Издательство Ивана Лимбаха. 2006-й год. Санкт-Петербург. Книга переводилась в течение почти четверти века группой блестящих переводчиков в составе Р.Я. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Михелевич. Автор: Томас Бернхард. В 1939-м году маленький Томас Бернхард вступил в юнгфольк, который, как хорошо известно, был подготовительной ступенью для гитлерюгенд. Томас Бернхард, его родители, его дедушка, как источник нравственных, житейских и философских истин, были настроены категорически против юнгфолька, но предлагали мемуаристу терпеть. Томас Бернхард вступил и зашагал вслед за «…девушкой со свастикой. Мне показалось, что она не спускает с меня глаз …что она знает, кто я такой и что я такое — гадостный субъект, бедокур, писун и так далее». Страница 540-я. Но нет никаких свидетельств того, что девушка считала тоже так. Напротив, когда выяснилось, что у маленького Томаса Бернхарда нет с собой еды на дальнюю дорогу, она «…крепко сжала мои руки своими ладонями и долго не отпускала. И я перестал плакать — не потому, что почувствовал себя увереннее под её защитой, а просто на душе было так невыносимо гадко, что я вдруг успокоился. И, как все, принялся за еду». Страница 536-я. За еду?! Да, юнгфольковцы «…сложили в кучу кто что мог, и в итоге у меня получилось больше яблок и бутербродов, чем у остальных». Страница 536-я. Девушка со свастикой наверняка приняла участие в организации этого акта взаимной помощи. «…бедняга! — воскликнула она. Что у тебя за родители, ничего не дали с собой в дальнюю дорогу. Что за родители, повторила она. И пронзила меня в самое сердце». Страница 536-я. Кто тут у нас, вообще, нацист? А потом эта или такая же точно девушка со свастикой припудривала нашему герою «…тальком воспалённые и стёртые до крови места в паху». Страница 542-я. Ухаживает за детьми, успокаивает, оберегает, воспитывает, поддерживает в них их хлипкое мужество — в ней нет никаких недостатков. За исключением одного — маркировка неправильная.

Мама, энурез и нацизм

Вторник, Октябрь 26th, 2010

В детстве Томас Бернхард, будущий гений германоязычной литературы, страдал недержанием мочи. «…мало того, что бедокурил, теперь я ещё и мочился в постель. …просыпаясь, я уже чувствовал себя глубоко несчастным. Я дрожал от страха. А поднявшись, всегда пытался прикрыть одеялом свой позор, но мать в бешенстве срывала одеяло и хлестала меня мокрой простынёй по лицу. Это длилось месяцы, складывалось в годы. …возвращаясь из школы, я уже на середине улицы видел простыню с большим жёлтым пятном, красовавшуюся в нашем окне. Мать вывешивала простыню в окне …чтобы тебя наконец проняло — пускай все видят, что ты такое! — говорила она. …много лет я не только мочился в постель, но и днём поминутно оказывался в мокрых штанах…» Страница 537-я в книге автобиографических повестей Томаса Бернхарда «Всё во мне…» Издательство Ивана Лимбаха. 2006-й год. Санкт-Петербург. Перевод Р.Я. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Михелевич. Вообще, мама Томаса Берхарда была склонна к насилию. Врачи ничего не могли ей посоветовать — они пожимали плечами. В 1938-м, наверное, году он вынужден был вступить в юнгфольк — подготовительную ступень гитлерюгенд. Дедушка советовал терпеть. Будет трудно только тысячу лет — рейх-то тысячелетний, — а потом всё наладится. Но в следующем году его направили на несколько месяцев в лагерь для юнгфольковцев. И «…в первую же ночь обнаружили мой порок. …мою простыню с большим жёлтым пятном посередине вывесили для всеобщего обозрения в столовой и объявили, что простыня эта моя. …проштрафифшегося лишали так называемого сладкого супа или оставляли вообще без завтрака. …я стал отверженным …я вдруг оказался в таком полном одиночестве, в каком ещё никогда не был». Страницы 541-я и 542-я. Но у Томаса Бернхарда было, что предъявить этому миру — он очень быстро бегал. «…поскольку все вокруг только и говорили о героизме, мне вдруг тоже захотелось стать героем. И юнгфольк предоставлял для этого наилучшие возможности. Я добился блестящих показателей в беге на разные дистанции. …к моим словам начали прислушиваться. …я уже слыл героем в своей школе. …оценки по всем предметам свидетельствовали о моих успехах в учёбе. Отщепенец внезапно превратился в кумира. В эти же дни я …перестал мочиться в постель». Страницы 548-я и 549-я. Повесть «Ребёнок как ребёнок», в которой рассказывается эта история, составители расположили в самом конце книги. Возможно для того, чтобы оделить читателя хотя бы толикой надежды. Но эта надежда мнимая. Стоит только сделать следующий шаг и чуть-чуть вместе с Томасом Бернхардом повзрослеть, — спроектировать его дальнейшую жизнь, — как тут же попадаешь в начало книги — в военный Зальцбург времени авиационных бомбардировок и гимназических мучений. И дальше идёшь с мемуаристом из ада в ад, пока не попадёшь снова в лагерь для юных нацистов. Спасибо всем участникам всемирно-исторического педагогического процесса.

Гегель: паровозы не летают

Понедельник, Октябрь 25th, 2010

Не спал ночь — думал о фильме «Край». Немецкая девушка моет грязный паровоз своего русского друга. Мужики весь фильм меряются паровозами. Сталкивают их. Бодаются. Демонстрируют друг другу манометры — у кого давление в котле — в пещеристом, то есть, теле — больше. Но редуцировать образы до привычных фаллических символов не удаётся. Победе «Густава» над «Фишманом» предшествуют грандиозные ментальные сдвиги: паровоз не летит. В старой символической системе паровоз должен был лететь. Как тот, что был захвачен бродягами и сумасшедшими Эльдара Рязанова. Когда паровоз встречает на своём пути разрушенный мост через реку кажется, что в духе голливудских автомобильных гонок он перелетит через неё. Но вдруг он требует для себя моста, пусть самодельного. Мужчина и женщина — вдвоём — не взмывают ввысь, а возводят для своего паровоза переправу. Марк Шагал и его летающие женихи, невесты и домашние животные нам больше не помощники. Вернулась гравитация в виде абсолютного духа, который в истории, как известно, проявляется в борьбе национальных духов — в фильме это паровозы: «Густав», «Фишман» и условно русский паровоз с распятой на нём шкурой бурого медведя. Национальный дух осознаёт себя в народе, но пусть на этот раз он осознает себя в локомотиве на паровой тяге. А через него — в индивидуальном духе. У каждого паровоза в фильме «Край» есть машинист, у каждого машиниста — помощник. Протагонист и антагонист в одной кабине. Вот ещё один источник развития. Читать фильмы теперь надо не по Фрейду, а по Гегелю. «Густав» победил «Фишмана». Толпа русских по неизвестной причине радуется его победе, хотя только что была против. Власть «Густава» и власть «Фишмана», несмотря на то, что они есть проявления разных национальных духов, в основе своей одно и то же. И покоится она на одних и тех же посылках и уловках, в том числе на чувстве вины. Единственная женщина, которую пытаются в фильме изнасиловать — это немецкая женщина. Её же здесь преследуют, изолируют, отторгают, много раз пытаются застрелить, утопить, растерзать, удушить и заморить голодом. Нетрудно догадаться, что «Густав» ещё напомнит толпе об этом. Да, собственно говоря, фильм это уже сделал. Во время правления «Фишмана» в основе чувства вины русских лежала память о погромах, которую активировали при малейшем неверном их движении. Вообще, всякому претенденту на место русской элиты есть что предъявить русскому народу. А тому деваться некуда: он убил и съел своего священного медведя, а над шкурой его надругался. Его собственный дух из себя им самим выеден. У него перед собой огромное, неподъёмное, неискупаемое чувство вины. Дай русскому народу править самим собой, так он сам себя за эту вину и убьёт. Густав! Густав! Иди сюда! Herr Gustav, komm her!

Более райский рай

Воскресенье, Октябрь 24th, 2010

Томас Бернхард, автобиографию которого я продолжаю читать, рассказывает о своём деревенском детстве и не даёт, к сожалению, мне избавиться от своих детских воспоминаний. Он называет свою деревню раем. Австрийско-немецкое деревенское детство тридцатых и отчасти сороковых годов сходно с русско-советским деревенским детством шестидесятых и даже семидесятых годов, но далеко не во всём. Я, например, как и Томас Бернхард, застал в своём детстве переход от керосиновой лампы к электрическому освещению: «…электричества в ту пору ещё не было, и керосин играл большую роль в нашей жизни. Но в один прекрасный день оно появилось …и …мы приобрели радиоприёмник «Оймег». Страница 493-я в издании Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2006-й год. Группа переводчиков: Р.Я. Райт-Ковалёва, В.В. Фадеев, Т.А. Баскакова, Е.Е. Микулевич. Мы, правда, приобрели телеприёмник. Но некоторое время у нас была не стационарная сеть, а дизель-генератор. Из-за света керосиновой лампы семье приходилось собираться за одним столом — в стороне от лампы нельзя было ни читать, ни вязать. В детстве Томаса Бернхарда «…трактора ещё не было». Страница 494-я. А в моём детстве они были всё время, только сначала их было мало, а потом стало даже слишком. В страду над деревней стоял грохот комбайнов, автомобилей и тракторов. Каждый вечер, как и я, Томас Бернхард должен был «…отнести домой бидончик с двумя литрами молока». Страница 494-я. И так же как я, Томас Бернхард исполнял один номер: «…особую радость во время этих «молочных» пробежек мне доставлял один трюк, который я проделывал всякий раз: на бегу описывал правой рукой с бидончиком полный круг по вертикали с такой скоростью, что молоко не проливалось, хотя никакой крышки у бидончика не было». Страница 495-я. Томас Бернхард говорит об одноконке, на которой возили молоко на молокозавод: «…туда везли молоко, обратно — бидон сыворотки». Страница 499-я. В моём детстве одноконки спокойно уживались с автомобилями-молоковозами. Так же как и австрийско-немецкие деревенские дети мы ходили босиком. Томас Бернхард описывает первую школьную фотографию: «…я сижу во втором ряду, у всех, сидящих в первом, ноги босы и скрещены под скамьёй». Страница 503-я. Но мы никогда не ходили босыми в школу. У нас была обувь. Бегать босиком — это было каникулярное развлечение и длилось оно до определённого возраста. Церковь не участвовала в нашем воспитании. И в нашей школе так же не было системы физических наказаний. Если учитель отваживался дать школьнику подзатыльник, то делал он это в минуту отчаяния и исключительно на свой страх и риск. А Томаса Бернхарда избивали едва ли не ежедневно: «…мне очень часто выпадала участь выходить к учительскому столу и подставлять пальцы под удары палкой. Поэтому руки у меня всегда были опухшие». Страница 507-я. В тридцати километрах от Зальцбурга! Не могу себе это вообразить для нашей глухой, забытой богом деревни.

Густав сделал Фишмана

Суббота, Октябрь 23rd, 2010

Понимаю, что я был последним зрителем, который посмотрел художественный кинофильм «Край», но спешу поделиться впечатлениями. Весёлая сказка с намёком — это жанр. Сказку и намёк можно при этом поменять местами. Посёлок в тайге, населённый русскими, если иметь в виду язык, поселенцами, живущими на тонкой грани между лагерем и волей. Время: сразу после войны. В массу русских вплетены армяне, немцы и представители палеоарктических народов — этно-расовый элемент важен для фильма. Род занятий поселенцев — добыча леса. Правда, за всё время фильма им удаётся добыть и загрузить только одну неполную железнодорожную платформу. Наглядно показана неэффективность подневольного коллективного труда. В это же время главный герой фильма и его нежданно обретённая немецкая подруга восстанавливают брошенный в тайге паровоз и железнодорожный мост через широкую и бурную сибирскую реку. Наглядно показана эффективность частных усилий, основанных на свободной воле. Поселенцы голодны, живут в бараках, одеты в грязные фуфайки, но при этом подвижны, веселы, смешливы, агрессивны, физически сильны, вороваты и сексуально озабочены. Тела поселенок (поселянок), — оператору однажды удаётся рассмотреть их в бане, — выше всяких похвал: никаких признаков анорексии, болезней или увечий на них не обнаруживается. Не смотря на это в посёлке есть только один ребёнок — немецкий мальчик, привезённый из Германии — демографическая ситуация в посёлке крайне тревожная. Три поселковых паровоза олицетворяют (если можно так сказать о паровозах) некие движущие силы. Один олицетворяет, по-видимому, моральное начало: его машинист напоминает героям о недопустимости езды по встречке и стрельбы в женщин из пистолета. Но именно этот паровоз захватывает Фишман, — босс с узловой станции, — подменяя начало моральное началом тоталитарным. Паровоз главного героя олицетворяет начало модернизационное, связанное с индивидуализмом и немецким влиянием. Название его — «Густав». Третий паровоз не имеет названия, но именно на нём распинают шкуру убитого медведя. Убийство медведя было табу, но он попадает как раз под этот третий паровоз и жители посёлка съедают его. Герои фильма беспрестанно устраивают гонки на паровозах, не смотря на угрозу быть обвинёнными во вредительстве и тому подобном. В финальном заезде «Густав» жестоко делает Фишмана, который как будто должен быть растерзан, но над ним раскрывается «золотой парашют». Он получает велосипед — ехать на нём по заснеженной тайге неудобно, но это велосипед, а не пуля в затылок; нам сообщают, что он фронтовик, а это, считай, страховой полис; его дочь погибла на фронте — мы это помним и никогда не забудем; и наконец, выясняется, что Фишман — это просто псевдоним, связанный с номером паровоза. Подлинный Фишман — это одна из движущих сил исторического процесса, поэтому мы не будем припоминать ему его грехи, например, террор. В финале фильма немецкая мама и немецкий ребёнок поют русскую песню, которая летит над бескрайними сибирскими просторами. «Фишман» — на запасный, «Густав» — на линию. Русский народ рукоплещет. Распятый медведь молчит.

Колокола и звёзды

Пятница, Октябрь 22nd, 2010

Русское детство шестидесятых и даже семидесятых годов очень похоже на немецкое и австрийское детство тридцатых и отчасти сороковых годов прошлого века. Если вспомнить детство Гюнтера Грасса, описанное им в книгах «Луковица памяти» или «Моё столетие», детство Томаса Бернхарда, о котором он рассказал в сборнике автобиографических повестей «Всё во мне…», и моё детство. Отчасти они похожи настроением, но прежде всего реалиями. Книг Гюнтера Грасса у меня сейчас нет под рукой, но есть воспоминания Томаса Бернхарда. Вот он похищает велосипед своего отчима, который как раз «…вместе с германской армией вторгся в Польшу и собирался вступить в Россию». Страница 441-я в издании Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2006-й год. Труд четырёх переводчиков: Р. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Михелевич. Я не похищал велосипед своего отца, но мой отец ещё до моего рождения вторгался на своём прекрасном большом сторожевом корабле в Польшу и время от времени вступал в Германию. И едет Томас Бернхард способом, который был так хорошо знаком и мне: «…хотя я был ещё слишком мал ростом, чтобы доставать до педалей с седла, и мне пришлось, как и всем малолетним начинающим, ехать стоя на педалях и просунув ногу под раму…» Страница 442-я. Не было велосипедов, которые заполняли нишу между детским трёхколёсным велосипедом и взрослым дорожным. Штаны приходилось подворачивать или зажимать прищепками, чтобы их не затягивало цепью на звёздочку. Томас Бернхард знаком с этой особенностью велосипедов. Он ничего не говорит о высокой степени травматизма, связанного с ездой не в седле, а над рамой, но это, наверное, самоцензура. Любой велосипедист знаком с непогодой. «…Неистовый ливень низвергся на меня и за считанные секунды превратил асфальтированное шоссе в бурную речку, по которой я, промокший до нитки и обливающийся слезами, понуро брёл, ведя за руль сломанный самокат». Страница 445-я. Однажды я тоже стоял на обочине дороги мокрый после прошедшего дождя со сломанным велосипедом на руках, а мимо проезжали мои товарищи. Видя моё бедственное положение, они кричали: — А это всё оттого, что сегодня день рождения Гитлера! И дьявольски хохоча, уезжали. Впрочем, они тоже вымокли. У Томаса Бернхарда дед был анархистом, у меня — коммунистом. Мой дед, правда, не подучивал меня взрывать мосты. Но дед Томаса Бернхарда утверждал, «…что в иные дни, при каком-то восточном ветре, с балкона — можно услышать колокола московских церквей». Страница 457-я. Услышать в Австрии. А разве мой дед не был среди тех людей, которые однажды по случаю дня моего дня рождения обещали показать мне Москву? Я думал, что Москва недалеко — за пригорком, — как Русская земля, которая «за шеломянем еси» — но это оказалось не так. Я хотел увидеть кремлёвские звёзды, а мне просто надрали уши.

Радости детства: гражданское общество

Среда, Октябрь 20th, 2010

До шестнадцати лет я не видел на территории своей деревни ни одного милиционера. По телевизору их показывали — это было. Никогда я не видел в деревне ни милицейских автомобилей, ни мигалок. Может быть, кто-то проходил ночью или быстро проезжал на автомобиле? За исключением одного случая: двоюродный брат моего товарища поступил на службу в милицию — в каком-то городе — и пришёл в наш сельский клуб в форме. Просто так. Мой товарищ высмотрел желание похвастаться, и принялся подтрунивать над ним сначала по-братски, а потом, всё больше заводясь, и не по-братски. И не по-детски. С его языка слетали не язвительные, но оскорбительные слова. Откуда бы он мог их знать? Не знаю. Милиционеру не нравился разговор. Он сдерживал себя. А я стоял и ждал, когда же моего товарища арестуют. Или застрелят. Ничего не случилось. Наш участковый жил в соседнем селе. Однажды мы с отцом ехали на мотоцикле, и отец сказал: — Давай, оденем каски, а то нас Слава (к примеру — не помню имени) оштрафует. — А кто такой Слава? — Участковый. Так я узнал о существовании участковых. И больше о них ничего не слышал. До участковогоо было километров шесть. Телефонная связь была плохая. Если что-то случалось, ещё подумаешь — идти или нет. Как же выходили из положения, если преступление не тянуло на шестикилометровую прогулку по раскисшим полевым дорогам? Существовала толстая-толстая общественная подушка, которая останавливала человека на дальних подступах к милиции, а там и к суду: а что люди скажут? А партсобрание? А школа? А можно ещё и на колхозном собрании засветиться. Или по свойски получить в морду. Или посидеть, поговорить, повиниться и получить прощение. В селе, где жил участковый, была ещё и церковь. Голос священника звучал. Я однажды слышал. Разве это не то гражданское общество, которое с таким упорством ищут последние двадцать лет? Поступки и проступки, за которые в городе человека могли и свободы лишить, тихонько сходили на нет — становились анекдотами и, в крайнем случае, репутацией. Если же человек хотел совершить какое-нибудь серьёзное преступление, то вынужден был уезжать. Из дальних мест к нам доходила молва о его подвигах. За время моего детства и отрочества произошли только два случая, закончившиеся тюрьмой. Однажды ночью столкнулись трактор и мотоцикл. За рулём и того и другого транспортного средства были пьяные мужики. Фар свет ни тот, ни другой не включали. Один погиб, второй — виноват. Если бы родственники погибшего не завелись, то всё обошлось бы и тут. Ещё один мужик что-то не поделил с каким-то начальником и побежал к нему с ружьём, но был схвачен своей женой и возвращён на место. Поздно. Начальник был чужаком — вот беда. Ничего он не понимал в тонко настроенном механизме деревенского общества.