Archive for Сентябрь, 2010

«…нам уже не найти ни одного живого человека»

Четверг, Сентябрь 30th, 2010

Дед — философ, писатель и анархист, дядя — изобретатель и пожизненный член коммунистической партии: хорошая наследственность, но она не объясняет полностью ярость, с которой австрийский мыслитель Томас Бернхард рассказывает историю своей жизни. «Всё во мне…: Автобиография». Санкт-Петербург. 2006-й год. Коллектив переводчиков: Р. Райт-Ковалёва, В.В. Фадеев, Т.А. Баскакова, Е.Е. Михелевич. Как она произошла, эта ярость? Генеалогия этого не объясняет. Не у всякого коммуниста племянник Томас Бернхард. Вот, например, он исполняет давнюю мечту: бросает гимназию и устраивается учеником в продовольственный магазин на трущобной окраине Зальцбурга. В глазах общества он падает, но зато здесь, в лавке: «…не надо было беспрерывно держать себя в руках, пресмыкаться. Лицемерить и лгать, чтобы как-то выжить. Здесь никто не впивался в меня критическим, заранее осуждающим, до смерти обидным взглядом, и здесь никто не требовал от меня бесчеловечных, неслыханных поступков, и никто не хотел сделать из меня бесчеловечное существо». Страница 191-я и 192-я. Ну так и хорошо. Ну так и скажи доброе слово обществу. Но удачно найденное место работы лишь повод для того, чтобы с утроенной силой наброситься на что-нибудь — на систему европейского школьного образования, например. «…теперь твою душу вдруг перестали растаптывать, измочаливать за несоблюдение правил и законов буржуазного уклада жизни — самого губительного для человеческой личности, а …человека так трясут и задёргивают, так беспрерывно, до того обтачивают и обколачивают, что от него остаётся только остов, только противный, бездарный робот. …и в небольших городах всё сосредоточено на том, чтобы вытравить из человека всякую человечность, и уже подростки так обрабатываются, что целиком и полностью превращаются в роботов. …ещё встречаются настоящие люди , например в Лондоне, за громадами домов, на окраинах, потому что Лондон в наше время во всей Европе — единственный настоящий столичный город… А в остальной Европе живут главным образом только роботы, их уже в школе превратили в искусственных людей, и это сразу видно: с кем из европейцев ни встретишься, сразу чувствуешь, что имеешь дело с искусственным человеком, с отталкивающим образчиком массового производства, скоро их, неизвестно какими темпами, станут изготовлять миллионами, а то и миллиардами в гигантской школьной машине, непрестанно и немилосердно пожирающей людей… нам уже не найти ни одного живого человека». Страницы 192-я и 193-я. Литературные критики и реальные политики не раз выражали возмущение высказываниями Томаса Бернхарда. Его обвиняли в некоторых преувеличениях, так скажем. Судить на основании его книг о европейцах нельзя, говорили критики. Двойные стандарты! О русских же людях судят на основании творений Ф.М. Достоевского, которые полны преувеличений и резких, неприемлемых суждений, и ничего. Почему бы и мне не согласиться с Томасом Бернхардом? Европу населяют роботы. Надо иметь это в виду.

Против субботы

Среда, Сентябрь 29th, 2010

Томас Бернхард бросил гимназию и поступил учеником продавца в продовольственную лавку. Об этом он рассказывает в автобиографии «Всё во мне…» Санкт-Петербург. 2006-й год. Четыре переводчика: Р. Райт-Ковалёва, В.В. Фадеев, Т.А. Баскакова, Е.Е. Микулевич. Издательство Ивана Лимбаха. Никогда он ещё не был так счастлив. Нигде он не чувствовал себя таким необходимым, как за прилавком. Как на складе. Как общаясь с покупателями и отстаивая интересы хозяина. Вот если бы ещё не было выходных. Они досаждали ему больше всего на свете, особенно суббота, в меньшей степени — воскресенье. Он набрасывается на великое достижение иудео-христианской цивилизации с яростью трудоголика: «…вот и суббота, никто не работает, люди валяются на диванах и кроватях, не зная куда девать время. …субботние вечера я всегда считал для всех самым опасным временем, когда человек недоволен и собой, и другими, и всем на свете и осознаёт, что жизнь давно исчерпана, потеряла всякий смысл и от этого впадает в убийственное настроение, и уже из него ему никак не выйти. Человек привыкает к своей по большей части однообразной работе, и стоит ей остановиться, как он мгновенно теряет почву под ногами, смысл жизни и впадает в буйство. Так бывает не только с отдельными людьми, такое случается со всеми. Людям кажется, что на отдыхе должны восстанавливаться силы, но на самом деле они впадают в пустоту и доходят чуть ли не до сумасшествия. Оттого по субботам у них у всех рождаются какие-то безумные планы, причём всё кончается неудачей. Они начинают передвигать шкафы и комоды… а то укладываются в постель и начинают ныть, жаловаться на свои хвори, убегают, удирают в болезни, а болезни у них хронические, и вспоминают они их именно в субботу, к вечеру. …в сущности, все боятся субботы; каждый знает — впереди ещё и воскресенье, а страшнее воскресенья для них ничего нет, однако за воскресеньем уже близится понедельник, рабочий день, поэтому воскресенье уже можно перетерпеть. …человек ненавидит это свободное время, всё остальное — враки…» Страницы 169-я, 170-я и 171-я и ещё несколько страниц против субботы и воскресенья. Прекрасный образец экстраполяции естественного для интеллигентного человека состояния беспрерывного труда — «душа обязана трудиться и день и ночь, и день и ночь» — на всё человечество. Пусть. Но я хочу сказать о другом: если бы у нас действительно были проблемы с демографией, с рабочей силой, разве бы суббота устояла? Отменяй субботу — и не надо увеличивать даже срок президентского правления — за четыре года президент выполнит пятилетний план. Со всеми вместе, конечно, сообща. Но правда состоит в том, что рабочие не нужны. Нужны потребители. А им без субботы не обойтись.

Бостон — Зальцбург: опыт модернизации

Вторник, Сентябрь 28th, 2010

Как будто желая ещё больше сблизить свою судьбу с судьбой Фирмина, главного героя и рассказчика романа Сэма Сэвиджа «Фирмин: Из жизни городских низов», Томас Бернхард бросает учёбу в гимназии и становится учеником продавца в продовольственном магазине. Ему понадобилось целых тридцать минут, чтобы убедить работницу биржи труда найти работу для интеллигентного молодого человека из хорошей семьи не в центре города, а на окраине, в обиталище нижайших слоёв общества — уголовников, беженцев, пьяниц, проституток. Ниже них были только крысы. Автобиография Томаса Бернхарда издана в 2006-м году в издательстве Ивана Лимбаха из Санкт-Петербурга. В переводе Р. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Микулевич. Роман Сэма Сэвиджа появился в этом году в Москве в издательстве «Иностранка» в переводе Елены Суриц. Магазин находился в подвале. В подвале магазина на окраине Бостона большую часть своей жизни провёл и Фирмин. Ах, если бы совпала и специализация магазинов! Можно было бы говорить о намеренных и всеобъемлющих извлечениях, сделанных Сэмом Сэвиджем в биографии Томаса Бернхарда, — последний старше. Не совпало — Фирмин жил в подвале книжного магазина. Зато Томас Бернхард называл владельца магазина «шефом», как и Фирмин своего букиниста. Точнее будет сказать, что Фирмин мечтал называть, пока букинист не отравил его крысиным ядом. Сэм Сэвидж учился в Германии и защитил там диссертацию по философии — почему бы ему не познакомиться с творчеством Томаса Бернхарда? Окраина Зальцбурга, как и окраина Бостона, на которой жил Фирмин, пережила глубокую модернизацию. Для Фирмина она стала роковой. Томас Бернхард во время перестройки своей окраины счастливо отсутствовал, и остался жив: «…нынче там выстроили высотные дома, целые жилые кварталы — плод наших бездарных и бездушных времён, лишённых таланта, враждебных всякому таланту… город на приличном расстоянии понастроил …дешёвое жильё, убийственное для всех этих людей, жильё для граждан, выкинутых городом, для самых нищих, бесприютных, пропащих и, разумеется, для самых болезненных, самых отчаявшихся — словом, для человеческих отбросов, и построил это жильё на таком расстоянии, чтобы никто с тамошними жителями не сталкивался, и тот, кто знать о них не знал и не хотел знать, так за всю жизнь и не имел никакого представления об этой окраине, напоминавшей штрафные лагеря не только потому, что все кварталы были крупно пронумерованы. Высокие ступеньки вели в узкий коридор  длинного одноэтажного дома, и там с обоих сторон шли жилые помещения, которые никак нельзя было назвать квартирами; в каждой было по одной или по две комнатушки, многодетные семьи жили в двух комнатах, воду брали в общем коридоре, на весь коридор была одна общая уборная…» Страницы 137-я и 138-я. Улицы здесь были безымянными! Зальцбург! Так и подмывает назвать его «потёмкинской деревней».

Косвенные доказательства

Воскресенье, Сентябрь 26th, 2010

Ни одного резкого слова в адрес англосакской авиации. Бомбардировки Зальцбурга описываются спокойно, точно и подробно. Ни разу автор не позволяет себе погрозить в небо кулаком. Ни разу не восклицает: «Ах, вы сволочи! Гореть вам в аду». Не злоупотребляет понятиями этики. Автор воспринимает бомбардировки как часть войны, как часть её обыкновений. Бомбардировки городов? Храмов, исторических зданий, жилых кварталов? Ничего хорошего, да, но это в рамках правил. Речь об автобиографии Томаса Бернхарда «Всё во мне…» Издательство «Иностранка». Москва. 2006-й год. Перевод с немецкого Р. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А.Баскаковой и Е.Е. Микулевич. Кажется, что он рассказывает о разрушении города Зальцбурга бесстрастно. Однако сами жители города аттестуются им крайне негативно, хотя это всё люди добропорядочные. Но автор приводит такое количество нелестных характеристик, — не фактов, — что читатель воспринимает их страдания как должные. Как заслуженные. Так же — как заслуженные — воспринимаются и описанные им послевоенный голод и разруха. Ясно, что Томас Бернхард говорит не о внешних правилах войны, а о чём-то другом, более глубоком и даже сокровенном. Его отношение к действиям англосакских войск заметно меняется, когда он касается отношений местного населения и оккупантов после войны: «…девочки-подростки дни и ночи пропадали у американцев. Те задаривали девчонок из трущоб шоколадом, нейлоновыми чулками и блузками — всей этой дешёвой роскошью, вдруг наводнившей Европу. Девчонки раскрашивались, как китайские болванчики, в очень высоких модных сапожках, становилась и развязной и комичной. …в семьях, где подрастали девчонки, их силой гнали к американцам — хотели они или нет …в Зальцбурге стояла так называемая «радужная дивизия», и девчонкам, которых там «пригрели», люто завидовали те, кому удачи не было. …американцы наделали много бед — девчонки …на ночь становились «американками». А нескольких из них американцы прикончили.  …убийц судили, выносили им приговоры, и они исчезали — очевидно их отправляли в Америку». Страница 189-я. Много бед! Сравни с авиационными налётами. Явно меняется отношение Томаса Бернхарда к своим землякам, которые делаются более человечными, чем жители Зальцбурга времени бомбардировок, хотя теперь это самые низы общества — преступники, пьяницы, армейские ветераны, похваляющиеся своими подвигами на Востоке. Объяснение перемены просто: европейцы знали, что война — это способ избавиться от лишнего населения. Об этом десятилетиями твердили их политические и интеллектуальные вожди. Для решения проблемы были назначены группы людей, которые, правда, с постановкой вопроса не согласились — не важно. И бомбы обрушились на Зальцбург. Но сама проблема всё равно была решена. Да, хотелось бы, чтобы коррекция численности населения произошла исключительно за счёт евреев и русских, но что делать — пришлось принести и свои жертвы на алтарь демографии. Бомбардировки — это жизненная необходимость. А вот сексуальные отношения оккупантов и покорённых сводят, или угрожают свести на нет достигнутые авиацией результаты. Подрывают итоги войны. О чём Томас Бернхард со всей мощью великого художника и поведал.

Привычное дело

Суббота, Сентябрь 25th, 2010

Главная и единственная причина, порождающая человеко- ненавистнические идеологии и соответствующие им практики, есть перенаселение. Под перенаселением здесь понимается не абсолютная численность населения на данной территории, а соотношение между численностью населения и количеством жизненно важных ресурсов, которые эта территория может предоставить людям, взятых в динамике. Стремительный рост населения Европы в течение трёх последних веков породил самые мощные всплески ненависти за всю историю человечества и самые изощрённые формы их удовлетворения. Томас Бернхард пишет в своей автобиографии «Всё во мне…»: «…никаких родителей вообще нет, есть только преступники, производители новых человеческих существ, те, кто в обращении с этими рождёнными от них существами проявляет всю свою тупость и безрассудство, и в этом преступлении им приходит на помощь их правительство, которое никак не заинтересовано в том, чтобы появлялись хорошо осведомлённые, просвещённые, а значит, и современные люди, потому что это никак не совпадает с их установками, вот они и плодят миллионы, а то и миллиарды слабоумных». Страницы 63-я и 64-я в издании 2006-го года. Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. Перевод Р. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А. Баскаковой, Е.Е. Михелевич. Томас Бернхард одновременно указывает на причину, называет виновных и даёт совет как избавиться от пагубного положения дел — просвещение возможных родителей, которое состоит в том, чтобы научить их не быть родителями ещё до того, как они ими стали. Изменить привычный для человеческого общества ход вещей, «…которое с ним уже сроднилось и совсем не собирается от этой привычки отказываться, наоборот, эта привычка укореняется всё глубже и глубже, а в наше время достигла своего апогея, наивысшей точки, потому что никогда ещё люди не размножались так бездумно, глупо, бесстыдно и подло, никогда ещё не рождались миллионы и миллиарды человеческих существ на погибель человечеству, как в наше время, хотя всему человечеству давно известно, что такой прирост населения — сущая гибель, и если его не прекратить, человеческое общество перестанет существовать». Страницы 64-я и 65-я. Горечь, которой полны слова австрийского мудреца, во многом вызвана тем, что только что, в годы Второй мировой войны, численность европейского населения была скорректирована в меньшую сторону, но не прошло и нескольких десятилетий, как всё вернулось на круги своя. Какие муки пришлось пережить европейцам и какие взять на душу грехи ради того, чтобы истребить самих себя, чтобы привести экологическую систему Европы в равновесие, но вот опять. За что погибали жители Зальцбурга в 1944-м году? Правительства и лидеры экономики поощряют рост населения, поскольку он приводит к росту налогов и доходов, а население «тупо» следует за их призывами не понимая, — и не помня, — что принудительная коррекция численности населения — самое привычное дело для истории Земли.

Томас Бернхард/Сэм Сэвидж/Всеволод Емелин, или «Зароют, а не похоронят»

Суббота, Сентябрь 25th, 2010

От земли убежать не трудно, трудно убежать от крови. Фирмин, главный герой романа Сэма Сэвиджа «Фирмин: Из жизни городских низов», от кровнородственных связей избавляется в силу обстоятельств. Через несколько недель после рождения он остаётся совершенно один в подвале книжного магазина, хотя стартовые возможности его выглядели ничтожными — он был тринадцатым ребёнком в помёте крысы-алкоголички. Жизнь на дне общества, алкоголизм, генетические особенности сделали своё доброе дело. Один! В книжном магазине! Роман Сэма Сэвиджа, если это кому-нибудь ещё интересно, издан в этом году в Москве в издательстве «Иностранка» в переводе Елены Суриц. Фирмин никогда не думал о самоубийстве. В силу полного одиночества, я думаю. Мальчик Томас Бернхард в годы войны жил в интернате для детей оставшихся без попечения родителей и о самоубийстве думал всё время. От решающего шага его хранила мысль о том, что самоубийц «не хоронили, а закапывали». У Всеволода Емелина есть калька: «…зароют, а не похоронят» в стихотворении «После суицида». Воспоминания Томаса Бернхарда «Всё во мне…» изданы четыре года назад в Санкт-Петербурге в издательстве Ивана Лимбаха и в переводе четырёх переводчиков: Р. Райт-Ковалёвой, В.В.Фадеева, Т.А. Баскаковой и Е.Е. Михелевич. Опекун мальчика ушёл на фронт — вот мальчик и остался без попечителя. Недалеко от Зальцбурга жили мама, бабушка, дедушка, а в самом городе количество его родственников исчислялось десятками, если не сотнями. В интернат! «…у меня в Зальцбурге до сих пор осталась большая родня, но у меня никогда не было ни малейшего желания ходить к этим родственникам, я чутьём понимал, что от этих родственных визитов не будет никакой пользы; что толку мне от этих родных, когда я теперь ясно вижу, а не только инстинктивно чувствую: все они настолько поглощены своей тупой, будничной, стандартной жизнью, что жаловаться им на свои беды …значило бы только натолкнуться на полное непонимание…» Страница 42-я. Жестокие слова, но одними словами от родственников не избавишься. Бабушка пришла за мальчиком только после третьего налёта англосакской авиации, но ещё в течении месяцев его заставляли ездить в уничтожаемый город на занятия. Он отсиживался в бомбоубежищах. Больше родственников мальчику досаждали соученики. Сцены утреннего туалета, описанные Томасом Бернхардом, приводят на память сцены кормления, о которых вспоминает Фирмин. «…мальчики, несясь к умывальнику, где они, как кому повезёт, кидаются к умывальникам, словно скот к водопою, и тем, кто посильней, сразу удаётся занять место у раковины, потому что …всем места не хватало…» и так далее. Страница 49-я. Фирмин был тринадцатым ребёнком, а сосков у мамы было двенадцать. В детстве Томас Бернхард, как и Фирмин, умел быстро бегать, но что толку: приходили сородичи покрепче и занимали занятое им место. Тесно было жить, тесно! Но прилетели бомбардировщики и избавили Томаса Бернхарда от родственников и от соучеников. Европейское интеллигентское сознание полнится благодарностью.

Томас Бернхард/Сэм Сэвидж/Всеволод Емелин, или «С добрым утром!»

Пятница, Сентябрь 24th, 2010

«…мне до сих пор мерещится в дверях этот человек в начищенных сапогах, этот штурмовик, этот нацист, навалившийся на дверной косяк и орущий: «С добрым утром!» Страница 49-я в книге Томаса Бернхарда «Всё во мне…» Издательство Ивана Лимбаха. Спб., 2006-й год. Перевод Р. Райт-Ковалёвой, В.В. Фадеева, Т.А.Баскаковой и Е.Е. Микулевич. Какие ещё преступления совершило это исчадие ада? В детстве Томас Бернхард обладал абсолютным музыкальным слухом точно так же, как главный герой романа Сэма Сэвиджа «Фирмин: Из жизни городских низов». Фирмин — крыса, а у крыс слух уникальный. Выше- поименованный нацист, начальник интерната для детей оставшихся без попечения родителей, определил мальчику для упражнений со скрипкой подвальное помещение. Других не было. Когда мальчику хотелось быть одному, он спускался в подвал и играл. Среди хранившейся там обуви своих соучеников. Однажды мальчик проспал сигнал воздушной тревоги, — он остался в постели, когда все другие дети укрылись в бомбоубежище, — но нацист разбудил его, ударив ручным фонариком по голове, и отправил вслед за остальными. Сберёг от верной гибели, но  остался нацистом и штурмовиком. Лирического героя Всеволода Емелина в праворадикальном изводе не спасает даже любовь, что уж тут: нацист — это навсегда. Что же мы имеем против авиации союзников, методично уничтожавшей Зальцбург? Ничего, ведь это же не нацистская авиация! Окраина Бостона, на которой жил главный герой романа Сэма Сэвиджа, была разрушена под руководством бывшего американского лётчика по прозвищу Бомбардир. Он бомбил Штутгарт и Гамбург. Окраину Бостона начали разрушать 22-го октября, город Зальцбург — 17 октября, но с разницей, правда, почти в два десятилетия. Часть отрочества Томас Бернхард провёл под землёй: в подвале, предназначенном для игры на скрипке, в городских бомбоубежищах и в штольнях, вырытых русскими военнопленными для жителей Зальцбурга. Во множестве он видел людей, погибших под руинами домов и задохнувшихся под землёй. Обычный интеллигентский страх остаться без атмосферы, — быть раздавленным и умереть от удушья, — вызван в Томасе Берхарде освободительными бомбардиров- ками, хотя он сам предпочитает говорить о «…враждебной человеку архитектурно-епископально-тупо-фашистски-католиче- ской кладбищенской земле». Страница 12-я. Томас Бернхард неоднократно призывает придерживаться фактов: «…факты — всегда страшная вещь, но нельзя их как-то прикрывать, мы не должны поддаваться болезненным, вечно грызущим нас страхам, скрывать то, что происходит в действительности, искажать всю историю человечества, фальсифицировать биографии людей и передавать дальше в искажённом виде эти факты другим…» Страница 21-я. И неоднократно укоряет своих земляков в склонности к беспамятству. Но когда дело доходит до его собственной биографии, он, оказывается, может дать слабину. Оставайся интеллигентным человеком до конца, раз уж тебе выпала эта ноша. Не земля, а воздух! Не кровь и почва, а атмосфера и дыхание!

Фасад и зафасадье

Четверг, Сентябрь 23rd, 2010

Видимость и подлинность. Форма и содержание. Проблема, которая в европейской газетной публицистике сводится к избитой метафоре «потёмкинской деревни», вовсе не надумана. Но это именно европейская проблема, русским почти не известная, за исключением, может быть, некоторых петербуржцев. Да и те, как например Ф.М.Достоевский, для своих историй находили в столице империи самые непритязательные фасады. Для гармонии. Хотя метафора «потёмкинской деревни» русская. Наблюдателю прекрасных фасадов и ландшафтов кажется, что красота продолжается и за ними, и в глубине их. Когда за барочным, например, фасадом он находит достаток и спокойное счастье, а в глубине ландшафта — смеющихся пастушек, то чувство гармонии его удовлетворяется. Но при этом и — насыщенное — умолкает. Но если за прекрасным фасадом он находит уродство, а за богатым — скудость, тогда чувство гармонии его бывает возмущено, и он вспоминает о «потёмкинских деревнях», как о декорациях, прикрывающих и искривляющих подлинность. Противоречие известное людям, живущим в красивых городах и в окружении великолепной природы. Именно об этой дисгармонии говорит в своей автобиографии «Всё во мне…» Томас Бернхард. Издательство Ивана Лимбаха. Перевод Р. Райт-Ковалёвой, В.В.Фадеева, Т.А.Баскаковой и Е.Е.Михелевич. Спб., 2006-й год. Он вырос в Зальцбурге. В Австрии. «…во мне иногда вспыхивала любовь к неповторимости, к абсолютному своеобразию этого города …к его (всемирно прославленному) ланшафту, к его (всемирно известной!) архитектуре, но в этих прекрасных местах, в этой природе и архитектуре жили, бессмысленно размножаясь из года в год, слабоумные люди, и все их подлые законы, все, ещё более подлые, разглагольствования по поводу законов сразу убивали во мне любовь к природе, к их ланшафту — настоящему произведению искусства, убивали наповал, с первой же минуты, и весь мой образ мыслей, все мои жизненные установки оказывались бессильными перед мещанской, мелкобуржуазной логикой, как нигде процветающей в этом городе. Всё в этом городе противится творчеству, и хотя всё там всё настойчивей и настойчивей утверждает противное, это — сплошное лицемерие, потому что их неискоренимая сущность — бездуховность, и стоит только где-то взыграть выдумке, фантазии, её моментально искореняют. Зальцбург — поддельный фасад, на котором весь мир пишет свои лживые декорации, а за этим фасадом оно (творчество) или он (творец) хиреет, пропадает, погибает вконец». Страницы 11-я и 12-я. Дисгармония, вызванная красотой. Не то у нас… Старый обшарпанный железобетонный фасад, устрашающего вида подъезд, лифт, предназначенный для изнасилований и грабежей. Кажется, что здесь живут бывшие, но не вполне раскаявшиеся преступники, ан нет: в уютных квартирах обитают милые добрые красивые образованные люди, с которыми так приятно выпить коньяку и потолковать о жизни. А газетчики всё повторяют свою как бы русскую метафору. Никто не может их понять. Гармония, вызванная дисгармонией.

Ботало

Четверг, Сентябрь 23rd, 2010

Боты пишут мне, что блог мой великолепно оформлен, что посты на нём размещаются классные, что и сам я — админ, то есть, — гениальный писатель, и дают мне в знак признательности ссылки на ресурсы для взрослых. Если пойти по этим ссылкам, то там и вправду находятся порносайты. Не обманывают. Так вот я думаю в связи с этим: может быть, слова ботовы о моей гениальности тоже правда? Или пустопорожнее?

Неожиданное продолжение

Среда, Сентябрь 22nd, 2010

Весь почти круг тем и образов, которыми наполнены роман Сэма Сэвиджа «Фирмин: Из жизни городских низов» и сборник Всеволода Емелина «Стихотворения», вдруг проявился на первых страницах автобиографии Томаса Бернхарда «Всё во мне…» Издательство Ивана Лимбаха. Санкт-Петербург. 2006-й год. Четыре переводчика переводили эту книгу в течение почти двадцати пяти лет: Р. Райт-Ковалёва, В.В. Фадеев, Т.А. Баскакова и Е.Е. Михелевич. Сороковые годы двадцатого века. Зальцбург. Австрия. Существо, склонное к умственному и духовному развитию, было здесь таким же отчаянно неприкаянным, каким оно было в шестидесятых годах в Америке Сэма Сэвиджа и в девяностых годах в России Всеволода Емелина. Так же, как в Москве и Бостоне, ему приходилось выдерживать давление социальной и экономической пирамиды. «Население города делилось на две категории — дельцы и их жертвы, и для человека, который хотел учиться, набираться знаний, жизнь тут была до боли невыносимой, постепенно нарушая и разрушая всё, что в нём было своего, цельного, и жить ему приходилось скрытно, в убийственном одиночестве». Страница 9-я. Дельцы, — для Фирмина это строительные подрядчики, для лирического героя Всеволода Емелина — кооператоры и их вариант вроде олигархов, — присвоившие себе право устанавливать правила жизни для героев. «…тупо, упорно, в постоянном унынии люди влачили своё тупое, бессмысленное, бездарное, мелочное, деляческое существование, из которого извлекали выгоду всяческие врачи и владельцы похоронных контор». Страница 9-я. И ты влачи. И ты извлекай. Рассказ Томаса Бернхарда отличается, однако, энергией, — а если учесть ещё и фактор неожиданности, — то, скорее, бешенством. Это не раскисший от любви к расово неполноценной брюнетке скинхед, не записной либерал, прозревающий в унынии ведомость, которой его обнесли, не крысёнок с опухшим речевым центром мозга, а австриец, вспоминающий отрочество. Отличие касается только степени и градуса высказывания. Страх перед сдавливанием, удушьем, перед болезнями дыхания в Зальцбурге точно такой же, как в Москве и Бостоне: «…в стенах этого города, где самый воздух безжалостно, бесчеловечно только душит и убивает…» Страница 11-я. На странице 389-й Томас Бернхард говорит, что «…у меня обнаружили открытый туберкулёз лёгких, то есть ту самую полость, или каверну, перед которой я всегда испытывал величайший страх». И желание бегства у Томаса Бернхарда чисто московско-бостонское: «…мой родной город, сказать по правде, — смертельная болезнь, и жители его с этой болезнью рождаются, заражаются ею, и если они в решающую минуту не сбегут, то раньше или позже погибают в этих чудовищных условиях…» Страница 12-я. Томас Бернхард, правда, бежал, в отличие от Фирмина и многоликого лирического героя Всеволода Емелина. И отвращение к размножению — к кишению — объединяет всех троих: «…в этих прекрасных местах, в этой природе и архитектуре жили, бессмысленно размножаясь из года в год, слабоумные люди…» Страница 11-я. И страсть к подземельям — к подполью — как к способу бегства: «…сбежать в подземелье, и там под звуки музыки…» Страница 15-я. Обдумывать план спасения.