Archive for Июнь, 2010

Бесцельное путешествие через слепоту

Среда, Июнь 30th, 2010

Первый Слепец и его Жена: детей нет, родителей нет, нет никаких других родственников. Профессия не упоминается. Главные герои романа Жозе Сарамаго «Слепота». Издательство Эксмо и «До- мино». 2010-й год. Москва-Санкт-Петербург. Перевод Александра Богдановского. Офтальмолог и его Жена: детей нет, родителей нет, родственников нет. Профессия утрачена — слепой офтальмолог. Жена — единственный на Земле зрячий человек. Старик C Повязкой На Глазу: из родных нет никого. Профессия не упоминается. Девушка В Тёмных Очках: родители пропали без вести. Других родственников нет. Первая профессия не называется, вторая — проститутка, но и она ею заброшена. Вообще, в романе есть только один человек, который сохранил профессию — писатель. Пишет на ощупь, как Николай Островский. Мальчик: родители пропали без вести. Зрение утрачено. Имена всех героев романа утрачены. Собственность большей частью утрачена. Государство исчезло, а с ним вместе и полиция: Жозе Сарамаго, например, много раз описывает давку и её последствия — давка в подземелье супермаркета, давка в церкви, давка во время пожара в концлагере, давка там же во время прибытия новой партии больных. Люди без полиции — полюбуйтесь на них. Международ- ного сообщества, к счастью, нет: о гуманитарных бомбардировках заражённого, образно говоря, народа не слышно. Герои романа объединяются в группу, которая обещает развиться в новое государство, но неожиданно у всех восстанавливается зрение. Главные герои возвращаются в состояние, в котором они пребывали до слепоты. Выхода из романа нет — в символическом плане он не читается. Объяснения слепоте, которые пытаются найти герои романа не убедительны. Нельзя сказать, что слепота — кара Божия: Бога в романе нет. Нельзя сказать, что это биологическая, химическая, вообще, техногенная катастрофа — о причинах слепоты ничего не известно. Слепота наступает внезапно и почти одновременно для всех людей, но потом точно так же внезапно зрение восстанавливается. Она похожа на массовое отравление пропагандой, но это лишь предположение: Жозе Сарамаго намекает на засорённые информационные каналы, но и только. Сколько проходит времени между началом слепоты и выздоровлением не известно: времени в романе почти нет. Роман можно прочесть как отчёт о жестоком медицинском эксперименте. Но ради чего? Нет доказательств того, что люди стали любить друг друга сильнее, чем раньше. Что стали что-то понимать. Что в ходе его они стали лучше или хуже. Изменились условия — люди стали действовать так, изменились ещё раз — люди стали действовать по-другому. Во время слепоты герои Жозе Сарамаго объединяются в мелкие группы и оказывают друг другу услуги на взаимной основе. Возвращается зрение — они делегируют свою способность любить  государству, а сами атомизируются. Можно  прочесть  роман  как данность, как то, что есть в наличии. Как роман. В этом случае слепота обретает смысл — слепота ради красоты. Но это всё зыбкая эстетика: одни получают за неё Нобель прайс, другие — Нюрнберг вердикт.

Да здравствует королева!

Понедельник, Июнь 28th, 2010

Концлагерь для поражённых инфекционной слепотой людей сгорел. Большое государство за его пределами разрушила эпидемия и поставки еды прекратились. Пожар стал следствием ожесточённой борьбы за пищевые ресурсы и женщин. Пищевые ресурсы истощились — женщины восстали. Среди спасшихся от огня — группа из семи человек во главе со зрячей Женой Офтальмолога — единственным зрячим на Земле человеком. Вместе со зрением люди теряли собственные имена. Родственные связи они утратили ещё до болезни. Степень их изоляции друг от друга невозможно вообразить. Тем не менее, несколько человек нашли в себе силы объединиться, отделиться от остальных и двинуться в путь. Роман Жозе Сарамаго «Слепота». Москва-Санкт-Петербург. Издательства Эксмо и «Домино». Перевод Александра Богдановского. Из уютного концлагеря в мир, где властвуют удачливые, умные, успешные и умелые. Но слепые. Из тоталитаризма в настоящую стихию свободы. Правительство слепо. Полицейские слепы. Армия слепа. Государственный аппарат слеп. И его, в общем, нет. «…слепцы собираются в какие-то группы …они пытаются придумать способы жить иначе, но …пока …они сообща ищут еду и ночлег. …эти сообщества, скорее всего распадутся, ибо каждый сочтёт, что в одиночку легче выжить, не надо будет ни с кем делиться, что урвал — твоё, и больше ничьё. «. Страница 286-я. Большинство не сумеет преодолеть изоляцию друг от друга. «…мы становимся первобытной ордой…» Страница 286-я. Не ордой, точнее, а множеством орд. Орда — это форма государства кочевых народов. Но «…если будем держаться все вместе, может быть, сумеем выжить, если разойдёмся нас раздробит и поглотит эта тёмная масса. …должны быть руководители, те, кто организует и приказывает…» Страница 286-я. Жену Офтальмолога провозглашают королевой. «Зрячая — ты …и потому стала той, кто организует и приказывает. …самый натуральный вожак …зрячий король в стране слепых…» Страница 286-я. И не только — у неё есть опыт убийства конкурирующих вождей. Естественно, жестоких тиранов. Жена Офтальмолога даёт клятву продолжать начатое дело и предлагает держаться всем вместе. Подданные соглашаются в обмен на некоторые требования — возникает общественный договор между народом и государством. Существуют ли государства без территории — транс-государства, интра-государства, сетевые государства — не знаю. Но обычному государству требуется территория. Новая орда отправляется на поиски земли обетованной, то есть запертой сейф-дверью квартиры Офтальмолога. Кормовую базу они нашли в одном из складов продовольственного магазина. Если вдруг эпидемия закончится и большое государство воскреснет, государство зрячей королевы превратится в большую семью: в ней уже есть патриарх, мальчик, взрослые мужчины и женщины. Или в религиозную группу. Или в экстремистскую группировку. Или, скорее всего, рассыплется на отдельные атомы, в виде которых оно уже пребывало до катастрофы. Если нет, если большое государство не вернётся, — за мир нельзя будет дать и ломаного гроша. По той причине, что ещё никто и никогда в истории не отказывался использовать какое-нибудь преимущество для достижения господства над другими людьми. А тут зрячий среди слепых.

Пора бы уже вместо глагола «купил» употреблять какое-нибудь другое слово

Воскресенье, Июнь 27th, 2010

Июнь заканчивается — роман Жозе Сарамаго «Слепота» перевалил за середину — пора подумать о чтении в осенне-зимний период. Вчера и сегодня общался с добрым товарищем, который читает роман «Пирамида» Леонида Леонова: хватит на всё лето, — говорит он. Вот бы тоже купить книгу потолще и читать её месяцами. Видел «Войну конца света» Марио Варгаса Льосы, но я её уже читал. Присматривался к «Учебнику рисования» Максима Кантора, но уж слишком он дорог. Ощупывал «Философию футуриста» Ильи Зданевича, но не так уж она и толста, как хочет казаться. Глагол «купил» применительно к книгам звучит жестковато, но… Купил книгу Андрея Балдина «Протяжение точки: литературные путешествия. Карамзин и Пушкин». Как кажется, это книга об освоении новым русским языком, созданным Карамзиным и Пушкиным, нового русского пространства, созданного Петром и Екатериной. С освоением нового пространства язык Пушкина и Карамзина прекрасно справился. Сегодня русскому языку приходится осваивать пространства, которые достались ему от Б.Н.Ельцина. Пространства сузились и, в принципе, язык тоже должен усохнуть. Зачем он, такой большой? Издательство Эксмо. 2009-й год. Москва. 302 рубля 00 копеек. Купил книгу Рю Мураками «Мисо-суп. Киоко». Мураками Рюноскэ — это прямо как Лев Николаевич Лимонов или Фёдор Михайлович Пелевин. Литературное имя в квадрате. Подозрительно. Но иногда надо делать шаг в сторону, — к другой книжной полке, — так мне кажется. Пусть на обложке книги изображена девочка с большими глазами, которая держит в руках мягкую игрушку, похожую э-э-э …на сандвич. О чём книга — не догадываюсь. Судя по обложке — японская жесть, но обложки часто врут. Издательство «Амфора». Санкт-Петербург. 2009-й год. «Мисо-суп» перевела Elena Baibikov, «Киоко» — Л.А.Мирзагитова. 323 рубля 00 копеек. Но это ещё не всё. Купил роман Жана Парвулеско «Португальская служанка. Отрывки из дневника». Александр Дугин пишет в предисловии, что «…даже самых глубоких знатоков энигматики и любителей оккультного он заставляет вздрагивать». Мне, однако, не страшно — я читатель Жозе Сарамаго. Я читал несколько статей Жана Парвулеско. От них осталось странное, но хорошее чувство. Опять же издательство «Амфора». Опять 2009-й год. Опять Санкт-Петербург. Перевод В.Карпца. Купил — смешно, правда? — книгу Джанни Родари «Жил-был дважды барон Ламберто, или Чудеса острова Сан-Джулио». Купил в надежде на то, что это настоящая коммунистическая пропаганда для детей. Соскучился по ней. И по своему коммунистическому детству. Издательство «Livebook» и «Гаятри». Перевод И.Константиновой. Москва. 2008-й год. Нашёл её среди уценённой литературы. Старая цена 311 рублей 70 копеек, новая цена — 120 рублей 00 копеек. И наконец, рядом с книгой Джанни Родари нашёл книгу Ричарда Лурги «Ненависть к тюльпанам». О детстве Иуды, как я понял, выдавшего фашистам убежище святой Анны Франк. Перевод Г.Фомина. Москва. Издательство «Захаров». 2008-й год. Старая цена 237 рублей 00 копеек, новая цена — 90 рублей 00 копеек. На книги Андрея Балдина, Рю Мураками и Жана Парвулеску получил скидку в десять процентов. Счастлив? Да что вы, что вы! Тьфу, тьфу, тьфу!

Экспроприация женщин, или Второе деяние государства

Суббота, Июнь 26th, 2010

Природная скромность не позволяет мне говорить о начальных этапах формирования государства, как они изложены Жозе Сарамаго в романе «Слепота», но одно скажу: государство начинается с похищения женщин. Издательство Эксмо и «Домино». Москва-СПб. Перевод Александра Богдановского. 2010-й год. Захват кормовой базы вида и устроение товарного обмена — деяние необходимое, но недостаточное. Главное — экспроприация женщин, пусть по-времени оно выступает деянием вторым. Похищение сабинянок. Похищение Европы. Похищение Елены. Двадцать бандитов захватили власть над насельниками концлагеря для пострадавших от эпидемии слепоты. Большое государство во внутренние дела концлагеря не вмешивается по причине того, что общение с больными приводит к немедленной потере зрения. Всего в лагере триста человек. Почти триста человек, как уверяет автор на странице 180-й. Первым делом бандиты захватили источники питания. Установили учёт и контроль. Вторым делом — женщин. Владеющий продуктовым пайком владеет и женщинами, но Жозе Сарамаго в соответствии с греко-римской мифологией отделил еду от женщин. Сделал временной зазор: еда, а через несколько дней женщины. Читатель, который составил представление о похищении, например, сабинянок на основании картин Никола Пуссена или Пабло Пикассо, о похищении Европы — на основании картин Валентина Серова, а о похищении Елены — на основании каких-нибудь кинофильмов о Троянской войне, страницы романа Жозе Сарамаго от 186-й до 214-й должен пропустить. Читать их категорически не рекомендуется людям не достигшим совершеннолетия, страдающим заболеваниями ментального плана и беременным женщинам. Жозе Сарамаго, кроме того, сделал ещё и то допущение, что женщины не только не пошли на запах еды и не сдались на его милость, но восстали против захватчиков и победили. За захватом еды и женщин государством — протогосударством, бандитским государством, — последовали восстания, заговоры, контрреволюции, массовые брожения среди податных сословий или, говоря другими словами, началась история. История — это функция государства. Или: история — это продукт, производимый государством. Борьба за еду и женщин, правда, в концлагере для слепых не прикрыта ни идеологиями, ни религиями: «…злодеи оповестили, что хотят женщин. Так вот, просто: Женщин хотим». Страница 186-я. «…жратвой отныне распоряжаемся мы…» Страница 157-я. Бандитам не хватило ума для их создания, но среди тех, кто им противостоял и победил, зреет едва заметная пока проторелигия. Какая она будет пока не ясно, но, судя по взглядам главных персонажей, она будет основываться на взаимной помощи, прощении, общественной гигиене, свободной любви, охранении женщин и детей, которые, как кажется, должны будут вскоре появиться — никаких средств контрацепции в концлагере нет. Отбившиеся от бандитов, готовятся сейчас нанести ещё один удар и отобрать у них остатки еды. Получится или нет — не известно, но логика Жозе Сарамаго понятна: захвативший еду захватит и женщин; потерявший женщин потеряет и еду. Вот так прямо. Если только не поливать всё толстым-толстым слоем религиозной глазури.

Сколько человек необходимо для того, чтобы возникло государство?

Пятница, Июнь 25th, 2010

В концлагерь для больных внезапной слепотой привозят новую партию несчастных. Двести человек. А было там человек сорок. «…неимоверная толпа слепцов влечётся покорно, стадом баранов на бойню, разве что не блея, да, конечно, в тесноте и скученности, не без того, но разве не так они жили всю жизнь, трясь шкурами друг о друга, смешивая дыхание, обдавая разными ароматами. Одни плачут, другие вопят от страха или гнева, третьи ругаются…» Роман Жозе Сарамаго «Слепота». Издательство Эксмо и «Домино». 2010-й год. Перевод Александра Богдановского. Москва-СПб. Страница 125-я. Однако краткие сведения, которые сообщает Жозе Сарамаго о доэпидемической жизни своих героев, ясно указывают на то, что они никогда так не жили. Никогда не были так близки друг к другу, как сейчас. Не были так сжаты друг с другом в одном пространстве. У каждого из них было отдельное логово, своя кормовая база, своя рекреационная зона, своя жизненная ниша, они всегда ходили собственными тропами, стараясь не пересекаться с путями себе подобных. Они тихо рождались, жили, работали и умирали. Если кому-то хотелось потереться о шкуру другого, то на это были время и место. Они никогда не собирались ни в стаи, ни в отары. Да, они наполняли собой концертные залы и стадионы, но пронумерованные кресла, именные ложи, службы безопасности и известные правила поведения никогда не давали им превратиться в толпу. Все герои Жозе Сарамаго — узкие специалисты — офтальмолог, регистра- торша, таксист, угонщик автомобилей, проститутка — за небольшим исключением. Простейшие люди. Трудно назвать узкими специалистами полицейских, но их в самом начале романа перестреляли. По-видимому, для того, чтобы они не подрывали концепцию романа. Иначе они могли установить здесь какой-нибудь автократический режим. Из неспециалистов Жозе Сарамаго назвал Жену Офтальмолога и Старика, которых в силу их непро- фессионализма хочется назвать универсальными людьми. Жена Офтальмолога со временем  сама  становится  офтальмологом, известно, но формально она не врач. Она, кроме прочего, единственный зрячий среди слепых. К универсальным людям надо отнести бандитов — слепота не щадила никого. Они прибыли с последней партией больных, вооружённые пистолетом. Удел Старика — задаваться вопросами, которыми больше никто не задаётся: что каждый из нас видел перед тем, как ослепнуть? Из ответа на него, кажется, должно вырасти понимание причин беды. Удел бандитов — захват еды и обмен её на всё, что у вас есть. «…здесь действует тот же самый закон, что навязали нам снаружи, на воле, кто не хочет платить, не платит, это его право, но в этом случае он и не ест, ибо нельзя питаться за счёт других». Страница 159-я. За счёт тех, кто контролирует еду. Удел Жены Офтальмолога до сих пор не ясен, но она, отдавая бандитам драгоценности, достала и повесила на гвоздь, вбитый в стену, ножницы из маникюрного набора. Офтальмолог, между тем, начал прозревать будущее. Он сказал: что-то случится.

А в концлагере сейчас обед…

Четверг, Июнь 24th, 2010

Жозе Сарамаго приводит аргументы в пользу концлагеря. Против семьи. Концлагерь, правда, по имени не называется. «…с тех пор, как еды, без которой долго не протянешь, а если и протянешь, то ноги, стало вдоволь, чем тут вам не отель. Да уж, страшно представить, какая крестная мука ожидала бы слепца там, за оградой, в городе, сущая голгофа. Бродит, то и дело падая, по улицам, все от него бегут, семейство в ужасе, боится приблизиться, материнская любовь, сыновняя ли — всё чушь собачья, бредни и вымыслы, в лучшем случае поступили бы родственнички так же, как власти, посадили бы под замок да ставили бы в виде особой милости миску к дверям. …признаем поневоле, что власти зрели в корень, когда принимали решение собрать слепых со слепыми, чтобы каждый был с подобным себе, ибо таков закон добрососедства…» Роман «Слепота». Издание 2010-го года. Москва-Санкт-Петербург. Издательства Эксмо и «Домино». Перевод Александра Богдановского. Страница 122-я и 123-я. За пределами концлагеря творится невообразимое — упал самолёт, управлявшийся внезапно ослепшими лётчиками, столкнулись автобусы, управлявшиеся внезапно ослепшими водителями. Кипит, то есть, обычная городская жизнь. В каждом обществе существуют свои представления о том, что есть беспорядок. Институт семьи не выдержал столкновения с правдой автомобильного движения в условиях внезапно возникающей слепоты: ни одного примера в его пользу до страницы 150-й не приводится. Отдельные семьи  существуют, но формально. Они никому больше не нужны. Почему тогда плачут дети, оставшиеся без родителей? Разве они плачут не о семье? Терпит некоторый ущерб государство, но вообразить полный его распад Жозе Сарамаго не решается: солдаты на месте, регулярно привозят еду, больные получают указания извне по мегафону. Государство воспринимается больными как вода, как огонь, как воздух, как земля. Как стихия. Государства может быть много или мало, оно может быть плохо или хорошо, но оно не может не быть. А вдруг исчезнут солдаты? А вдруг перестанут привозить еду? — такой вопрос невозможен. Тем не менее, события во внешнем мире воспринимаются как крах. А в концлагере жизнь налаживается. Правда, добавить рационального в неё не мешает: «…нам надо сорганизоваться, ведь и в самом деле всё дело — в организации, сперва, конечно, еда, а потом — организация, надо выбрать скольких-то людей порядочных и умеющих наводить порядок, и вот пусть они руководят, выработаем, придя к консенсусу, простые, простейшие правила общежития…» Страница 122-я. Наш концлагерь. Наш остров Утопия. Тихая гавань. Надёжное убежище. Манна, правда, государственная. Зона рациональности против мира турбулентности. Организация сознательных членов общества против семьи кровных родственников. Под надёжной охраной, конечно. Утопия без поддержки государства не укладывается в голове.

Элементарные частицы Жозе Сарамаго

Среда, Июнь 23rd, 2010

В неназванной стране разражается эпидемия слепоты. Болезнь распространяется стремительно. Правительство размещает зара- жённых в созданных на скорую руку концлагерях под охрану армейский подразделений. Среди зрячих нарастают радикальные настроения «…вопрос решить можно только физической ликвидацией их всех, всех до единого и без исключения, и тех, кто уже, и тех, кто ещё не, и действовать следует, отринув ложно понятую гуманность, но уподобясь хирургу, отсекающему поражённую гангреной часть тела ради выживания целого…» Страницы 116-я и 117-я. Жозе Сарамаго. Издательство Эксмо и «Домино». 2010-й год. Москва-Санкт-Петербург. Перевод Александра Богдановского. Радикализм сдерживается тем, что сегодня — они, завтра — ты. Положение лагерников отчаянное, но вызвано оно не только болезнью, не только голодом и не только зверствами солдат, которые однажды, например, «…действовали в рамках допустимой самообороны, равно как и в целях защиты своих безоружных сослуживцев, при выполнении гуманитарной миссии подвергшихся нападению численно превосходящей группы слепцов…» Страницы 95-я и 96-я. Герои Жозе Сарамаго за небольшим исключением изолированы не только от общества, но и друг от друга. Они — элементарные частицы. Не возникает темы кровных родственных связей: слепой мальчик вспоминает маму. Всё. Никто из больных не думает и не говорит о своих детях, о родителях, никого и ничто не связывает с другими людьми за периметром. Я нахожусь сейчас на странице 119-й и, может быть, позже кто-нибудь вспомнит об оставленных без присмотра котятах. Никто не пытается передать весточку на волю. Никто не просит солдат позвонить знакомым. Сотовых телефонов, по-видимому, ещё не существовало, а если бы и существовало — некому звонить. Ленинград возле тюрем ненужным привеском не болтается. Кажется, что мысль о родных и близких — это первое, что приходит в голову обычному человеку, попавшему в беду. Здесь — никому. Элементарные частицы лишены большинства социальных навыков. До начала эпидемии они жили в обществе, где их социальные обязанности были передоверены организациям или машинам. Иначе трудно объяснить, почему они лишены умения распределять продукты, следить за чистотой, исполнять обряды, например, похоронные, соблюдать нормы безопасности. Их могли бы выручить некоторые простейшие функции, взятые в некотором числе, но вместо хирурга им достался офтальмолог, вместо священника — таксист, слепых полицейских убили солдаты. Слепым требуется универсальный человек: он есть — зрячая женщина, — но она боится стать рабой всех и притворяется такой же как и все. Существует тема секса. Для одного больного попытка завязать отношения с женщиной заканчивается смертью. Встретившиеся в концлагере супруги, через пять минут уже не знают, о чём говорить. Тех, кто всё-таки сексом занимается, открыто называют свиньями. Поэтому любой жест, притяжение, любое мельчайшее душевное движение, направленное на выход человека из изоляции, здесь невозможно рассматривать иначе, как проявление любви. Похоронил погибших. Помог добраться несчастному до туалета. Поделился пищей с ребёнком. Проветрил помещение. Подарил гигиенические салфетки. Любовь.

Одно небольшое возражение

Вторник, Июнь 22nd, 2010

Читаю роман Жозе Сарамаго «Слепота», но, тем не менее, хочется возразить Василию Голованову, писателю. Василий Голованов пишет в эссе «Новая таёжная философия»: «…оставим вообще декабристов. Но ведь после них тысячи прошли через Сибирь. Неужто никто из них не переключил внимание своё с того, что занимало его прежде, на жизнь края и народа, среди которого он оказался? Мы оглядываемся в полном недоумении: никого нет. Единственный пример, мне известный, — Д.А.Клеменц, землеволец, который будучи сосланным в 1879 году в Восточную Сибирь под надзор полиции, вскоре совершил несколько научных экспедиций по Сибири и Монголии, а вернувшись в конце века в Петербург, стал сначала старшим этнографом Музея антропологии, а затем организатором этнографического отдела Русского музея…» Страницы 119-я и 120-я из книги «Пространства и лабиринты». Москва. Новое литературное обозрение. 2008-й год. Перекличка с романом Жозе Сарамаго — смотрим и не видим. То есть, никто из ссыльных, попавших в Сибирь за революционную деятельность, не вложился в её изучение, кроме Клеменца Д.А. Утверждение это не совсем точно. Например, Алексей Кириллович Кузнецов был приговорён к каторжным работам и вечному поселению в Сибири за участие в «нечаевском деле» 1870-го года. За участие в убийстве студента Иванова. Он стал основателем музеев в Нерчинске и в Чите. В 1905-м году уже в Сибири за участие в революционных событиях был приговорён к смертной казни, заменённой десятью годами каторги в Якутске, где сумел основать ещё один музей — Якутский краеведческий. Археолог, геолог, этнограф и фотограф. Вацлав Леопольдович Серошевский, участник польского восстания 1863-го года. Участник рабочего движения семидесятых годов. В 1879-м году был сослан на двенадцать лет в Якутию за сопротивление полиции. Этнограф, лингвист, антрополог, географ. Автор научного труда «Якуты. Опыт этнографического исследования». Участник русской экспедиции на Хоккайдо к айнам. Автор книги «Корея». Ян Доминикович (Иван Дементьевич) Черский. Участник польского восстания 1863-го года. Сослан в  Иркутск. Шесть лет служил рядовым в пехотном полку. Геолог и палеонтолог. Исследователь береговой полосы озера Байкал и геологии Сибирского почтового тракта от Байкала до Урала. Составитель наиболее полных для своего времени остеологических коллекций. Бенедикт Тадеуш (Иванович) Дыбовский, участник польского восстания 1863-го года. Сослан в Сибирь на пятнадцать лет. Зоолог, лингвист, антрополог. Исследователь фауны и систематики моллюсков озера Байкал. Александр Лаврентьевич Чекановский, участник польского восстаний 1863-го года. Осуждён на бессрочную ссылку в Сибирь. Топограф, зоолог и геолог. Составитель подробнейших карт низовий реки Лены и богатейших зоологических коллекций. И это только люди, добытые из «Энциклопедии Забайкалья». Всё звёзды первой величины, — сравнимые со звёздами эпохи Возрождения, — а сколько было их второй величины, третьей… В общем, Клеменц Д.А. был не один. Такое вот возражение.

Третий голос

Понедельник, Июнь 21st, 2010

«Загорелся жёлтый» — самое безжалостное начало романа из всех мне известных. «Слепота» Жозе Сарамаго. Издательства Эксмо и «Домино». Москва-Санкт-Петербург. 2010-й год. Перевод Александра Богдановского. Страница 7-я. Водитель автомобиля внезапно слепнет прямо за рулём. На счастье для остальных участников движения, во время остановки, ожидая разрешающего сигнала светофора, перед пешеходным переходом. Ну и что? Дело в том, что между читателем и ситуацией нет дистанции. Читателю не трудно представить себя на месте водителя — он сам водитель. Нет, «не трудно» — это сказано не точно. Читатель-водитель всегда попадает в ситуацию дорожного происшествия, о котором ему рассказывают. Стоял перед светофором и вдруг «…сдох акселератор, гидравлика накрылась, заело что-нибудь в коробке передач, заклинило тормозные колодки или отошёл контакт…» Страница 7-я. Такое принимаешь близко к сердцу. Жозе Сарамаго бывший автослесарь, известно. И не трудно представить, что будет дальше, с поправкой на южную Европу, конечно. «…одни уже выскочили на мостовую с намерением оттолкать застрявшую машину с проезжей части на обочину, другие стучат негодующе в стёкла… водители в задних рядах возмущались мелким, как мнилось им издали, дорожным происшествием… вызовите полицию …уберите же этот драндулет». Страница 8-я. Сравните: «Я умер от холеры на берегу реки Прут, в Скулянах, месте историческом». Начало повести Валентина Катаева «Кладбище в Скулянах». Из в 4-го тома Сочинений. Москва, Вагриус, 2005-й год. Страница 7-я. Купил в воскресенье за сорок рублей ноль-ноль копеек. Во-первых, парадокс — «я умер». Пока разгадаешь, пройдёт немало страниц. Во-вторых, «от холеры»! Современному читателю, чтобы умереть от холеры, надо очень постараться. «На берегу Прута»! Где читатель? Где Прут? Топоним «Скуляны» читателю вообще ни о чём не говорит. А «место историческое» увеличивает дистанцию между читателем и текстом до непреодолимой. История была, читатель есть. Наслаждайтесь текстом с безопасного расстояния. Ситуация, в которую попадает читатель романа Жозе Сарамаго, иная, но смягчена тем, что вокруг ослепшего водителя собирается толпа. В русской литературе уличные зеваки многократно осмеяны. Хотя зевака, то есть любопытный, это первая стадия человека неравнодушного. Первая стадия очеловечивания. В русской современной действительности толпа по такому незначительному поводу, как ослепление водителя автомобиля, вообще не собралась бы. Ослепший водитель умер бы в своём автомобиле от голода и жажды. Толпа зевак была обычным явлением до наступления эры электронных средств массовой информации, но теперь она редкость. Слепота водителя или фильм «Слепота», снятый по одноимённому роману Жозе Сарамаго — что вы выберите? Я — футбольный матч. Но Жозе Сарамаго делает фантастическое допущение толпы — второе допущение. Первое — водитель ослеп во время остановки, а не во время движения. Если бы Жозе Сарамаго этих допущений не сделал, роман мог бы не состояться. Жестокость автора смягчена законами жанра. Читатель слепнет вместе с водителем и одновременно видит луч надежды. «…прозвучал третий голос, я сяду за руль и отвезу его домой. Послышался ропот одобренья». Страница 9-я. Слышит голос надежды.

Входи, не бойся

Воскресенье, Июнь 20th, 2010

«Словарь попа Теодора» оказался именно словарём, именно попа, именно Теодора. Поп, правда, по моим представлениям не простой — сто гектаров земли, тридцать шесть коней в заводе, виноградники, стада, отары, работники. Храм смотрится одним из производственных подразделений. Не поп, а помещик, заводчик, винодел. Эффективный менеджер, а по ночам словарь заполняет. Доброжелатели и то, что им противоположно, друзья, враги, бездетная жена со странностями, муниципальная политика, сварливая мать, налоги, судебные разбирательства, доносы собратьев-священников, болезни, турецкие страхи, бунты, пиры, гулянки. О Боге подумать некогда, а в ереси время от времени обвиняют. Всё выложено как на духу, хотя это просто словарь. Вторая четверть девятнадцатого века. На подходе современная цивилизация — где-то появились железные дороги, электричество и газ. Но до них не дожить. Последний, третий фрагмент романа Боры Чосича «Наставники», опубликованный в книге «Роль моей семьи в мировой революции». Издательство «Азбука-классика». 2009-й год. Виртуозный перевод В.Соколова. О всей книге речь. Прекрасная редактура. Новый сияющий и самодостаточный мир, равный миру Хорхе Луиса Борхеса, Андрея Платонова или того же Жозе Сарамаго. Название родного села попа Теодора — Грунт. Поп Теодор отмечает созвучие с немецким «Grund», то есть почва, основа, суть. То, на чём всё держится. Матёра. Присутствие русской культуры не формальное, а прямо вплетённое в суть книги. Зримо её соперничество с культурой немецкой, в том числе военное. Много русских имён, не только расхожих, топонимов — не Москва-Санкт-Петербург, а Брянск, Харьков, Ростов, — и персонажей. И много едких замечаний в их адрес. «Футбол — единственный вид спорта, который может преобразовать человечество, что прекрасно доказывают неизвестные команды из ссср, которые ещё никто не видел!» Страница 230-я. Но воспринимаются они как «спор славян между собою». Точнее, «спор внутри славян». Русские персонажи, хотя стремятся типизироваться, отличимы друг от друга и их недостатки не распространяются на других. В том числе на читателя. Достоинства распространяются. «…дядя говорил: «Русские на все руки мастера!» Мама отвечала: «Да, но я не переношу их надменного слова «квалифицированный», и кроме того, они не моются!» Страница 240-я. Первое про нас, второе не про нас. Мало ли кто там в Югославии фигурировал по именем русского. Но всё тонет в море симпатии. Да, возможно инспирированной переводчиком, но думать так не хочется. Бора Чосич не относится к тем, кто прочитал одну толстую книжку Достоевского и сейчас нам всё про нас расскажет. Он мастер связей, в том числе невидимых, соответствий и созвучий. Русскими темами книга полнится, но не исчерпывается. Русский читатель может входить в неё не опасаясь получить неожиданную и злую оплеуху. Здесь его видят насквозь, но любят.