Archive for Май, 2010

«…в тот момент я начал постепенно осознавать, что такое демократия…»

Пятница, Май 21st, 2010

Фашисты руками своих молодых соратников оказывали давление на противную им печать. Журналистов запугивали и били. Людям с тонкой душевной организацией этого хватало, и итальянцы обо-шлись без концлагерей. За отсутствие концлагерей тоже берётся плата. Во всяком случае, Умберто Эко в романе «Таинственное пламя царицы Лоаны» ничего о них не говорит. Издательство «Симпозиум». Санкт-Петербург. Перевод Е.Костюкович. В 1922-м году пришли и за дедом Джамбаттисты Бодони, главного героя романа. Дед автора, Умберто Эко, кстати, тоже был замешан в типографском бизнесе, так что, возможно, в романе пересказано какое-то семейное предание, исправленное, конечно, и дополнен-ное. Деду главного героя было сорок лет. Пришли пацаны. Избили его, связали и по доброй фашистской традиции напоили касторкой. Влили в него литр слабительного, которого хватило бы и слону для полной очистки организма от шлаков. Дед засел на горшок и просидел на нём дни. И наверное, не раз валился с него без сил. И наверное, призывал громы и молнии на головы обидчиков. И наверное, скрипел зубами от ярости и плакал. Однако деду хватило самообладания, чтобы наиболее привлекательную часть содержимого горшка слить в бутылку, закрыть пробкой, пробку залить сургучом, а бутылку поставить на самую высокую книжную полку, чтобы легче было помнить. В 1943-м году, когда у итальянских фашистов начались неприятности, а дедов обидчик, побывавший в полицейских начальниках, вынужден был скрываться, дед собрал верных и надёжных товарищей, нашёл обидчика и сломал сургучную печать. Жаловаться бывший обидчик не посмел — к нему уже стояла очередь из людей, желавших закрыть счета. «Вот оно значит, каким надлежало представлять моего дедушку. Всё входило в образ — подчёркивание газетных строк [дедушкино развлечение времён фашизма], слушание Би-би-си. Ожидание «когда переменится», — замечает главный герой на странице 329-й. В дедовой библиотеке он нашёл листовку дней исполнения мести. Несколько итальянских партий, о которых не было слышно двадцать лет, выражали «…ликование по случаю падения диктатуры…» Страница 329-я. Количество антифашистских партий при этом было неожиданно велико: откуда они взялись? «…все эти партии не могли так чудом за сутки проклюнуться, — следовательно, они существовали и до того, то есть действовали в подполье». Страница 329-я. Ага, действовали в своём собственном подсознании. «…думаю, именно в тот момент я начал постепенно осознавать, что такое демократия…» Страница 329-я. Ну и что такое, следовательно, демократия? Демократия — это когда твой дедушка, дождавшись высадки англосакского десанта, кормит своих политических обидчиков несказанными настойками? Нет, это просто месть. Вендетта. Демократия — это когда то же самое делают сотни тысяч других дедушек, объединённых в десятки политических партий. Правда, на этом демократия не заканчивается. В свою очередь сотни тысяч обиженных дедушками  справедливо и несправедливо людей садятся на горшки. Плачут, стонут и скрипят зубами. Запечатывают свои бутылочки сургучом. Ставят их на видное место. И ждут высадки нового десанта.

Не вышел из библиотеки

Четверг, Май 20th, 2010

Детство, отрочество и юность, проведённые в библиотеке. А так же, по-видимому, зрелость, старость и младенчество, проведённые там же. Человек нашёлся на книжном развале, а на костре из книг он будет кремирован. Не самая худшая судьба из возможных на Земле. И не самая лучшая. То, что мы называем жизнью, вызывается книгами. Нет книги — нет любви. Нет книги — нет родителей. Нет памяти. Библиотека — это жизнь. В ней добро и зло. В ней пружины, которые дают ход ей самой. В 1991-м году Джамбаттиста Бодони, главный герой романа Умберто Эко «Таинственное пламя царицы Лоаны», искал память о себе, которую потерял в результате инсульта, а нашёл библиотеку. Издательство «Симпозиум». Санкт-Петербург. 2008-й год. Перевод Е.Костюкович. И нашёл её мелкие пограничные превращения — фонотеку, а так же собрание марок, открыток и коробок из-под кофе. Джамбаттиста Бодони, который прочитал пятьдесят тысяч книг, прожил большую жизнь. Но ему важно знать, какая из книг была главной. Или, в более мягкой форме, какие из книг были главнее других. Не книжный человек спросил бы: в чём смысл жизни? Джамбатисте Бодони необходима иерархия или каталог. Из необходимости каталога может произрасти что угодно, да хотя бы фашизм с его корпоративизмом. Все книги важны, товарищ! — хочется напомнить, потерявшему память итальянцу. Но его не остановить. «…кто был главнее: …[я] который отличался в школе, получал обязательное образование, состоявшее из фашистских речёвок, пропаган-дистских открыток, настенных плакатов, — или … [я] радиопесен — или …[я], голова которого была нафарширована Сальгари и Жюлем Верном, повестями о капитане Сатане, ужасами из «Иллюстрированного журнала путешествий и приключений на суше и на море», преступлениями Рокамболя, парижскими тайнами Фантомаса, туманами Шерлока Холмса…» Страница 259-я. У Джамбаттиста Бодони здравомыслящая жена. Она говорит: «…у ребёнка должны быть неоднотипные воспоминания. У наших внуков ведь то же самое, они сначала смотрят новости по телевизору, потом им читают сказки о говорящих волках. …[а потом они выползают] из кровати посмотреть по телевизору, что у родителей, а там десантники крошат япошек из гранатомётов. Дети уравновешенных родителей. Они умеют отличать, где кончилась сказка, где началась жизнь». Страница 260-я. Признать справедливость её слов нелегко: если детство Джамбаттисты Бодони — детство, прошедшее во времена фашизма и войны, — в отношении структуры воспоминаний равно детству его внуков, то фашизм никуда не уходил. Из библиотеки, по крайней мере. Пока победная война идёт в Абиссинии, его не замечаешь — это верно. Но как только война оказывается здесь, фашизм бросается в глаза. Что-то такое понимает теперь Джамбаттиста Бодони. В детстве он «…хотел биться как неистовый зверь, умереть за бессмертную Италию… И это в десять лет, когда, конечно, цензура ограничивала информацию, но бомбёжки уже были, итальянцы уже гибли как мухи на русском фронте…» Страница 260-я. Фашизм лучше заметен на фоне беды. А так — просто лежишь и смотришь телевизор.

Требования, предъявляемые Умберто Эко к фашистской пропаганде, завышены

Вторник, Май 18th, 2010

Или предъявляемые ей Джамбаттистой Бодони. Между тем и другим разница не велика. Главный герой романа «Таинственное пламя царицы Лоаны» Умберто Эко добрался до своих школьных тетрадей и учебников. Издательство «Симпозиум». Санкт-Петербург. 2008-й год. Перевод Е.Костюкович. Он пытается восстановить личную память, утраченную в результате инсульта, при помощи артефактов времён детства и отрочества. Но интересуют его в них только фашизм и только война. Странно это для ищущего личную память. Мне тоже попадались тетрадки за пятый класс, но первой и главной мыслью моей при этом было, «а был ли я хорошим учеником?». То есть, устойчив ли почерк, нет ли помарок и исправлений, правильно ли решены задачи и каковы отметки? О коммунизме я и не вспоминал. А здесь: я и фашизм, я и война. Подозрительно и  свидетельствует в пользу того, что речь в романе идёт не о личной памяти отдельного человека, а о памяти народа. «…я полистал учебники более старших классов. О войне ничего не говорилось и в выпущенной в 1941 году «Книге для чтения в пятом классе». Хотя война уже год как шла. …речь в ней велась только об испанской гверилье и о завоевании Эфиопии. И вообще писать в учебниках о тяготах войны считалось неуместным. Ощущалась установка на отход от современных реалий и на воспевание давнишней славы». Страница 228-я. Не понятно, что за проблема: всё-таки, учебники — это не еженедельники. Да ещё и учебники пятого класса. Впрочем, фашизм, если иметь в виду его итальянскую версию, виноват уже в том, — или только в том, — что проиграл. И мелкие придирки к нему со стороны Джамбаттисты Бодони говорят, скорее, о сожалении, что так всё получилось, а не о принципиальной критике. «…на знойных африканских широтах бушевала битва при Эль-Аламейне, а радио голосило: под солнышком нежным, в краю безмятежном люби меня». Страница 249-я. Не понимаю суть и этих претензий. Или по нынешнему итальянскому радио в прямом эфире при случае голосят сербские, пуштунские и иракские дети? Или в итальянские учебники встроены счётчики погибших в Афганистане? Или Умберто Эко именно это и хочет сказать: фашизм продолжается? Но сказать не может. Не надо. Дайте метод, а книгу можно прочесть и без прямых авторских подсказок. «…из своего далёкого прошлого дед преподал мне любопытнейший урок гражданской и исторической адекватности: умение читать между строк. …главное внимание он уделял не крикливым заголовкам, а комментариям, сноскам, подвалам, врезкам, всему тому, что сразу не бросается в глаза». Страница 221-я. И достиг больших успехов в расшифровке газетных сообщений. Вот поэтому, наверное, к роману с крикливым названием — «Таинственное пламя царицы Лоаны» — прилагаются такие обширные и качественные комментарии. Спасибо. Что бы мы делали без дедушек?

Трёхмерный человек пытается понять своё четырёхмерное детство

Понедельник, Май 17th, 2010

Ему не понять. Не хватает одного измерения, которое было утрачено как будто в результате болезни. Болезнь названа — инсульт, — но на самом деле это отговорка. «Инсульт» понимается более широко, как относящийся к обществу в целом. Недостающее измерение — личная память. Джамбаттиста Бодони, главный герой романа «Таинственное пламя царицы Лоаны» Умберто Эко добрался до дедова радиоприёмника. А тот ничего не ловит. Да и что бы он мог поймать? Радиоэфир не хранит прошлого. В доме деда есть газеты с расписанием радиопередач сороковых годов, в которые прошли детские годы главного героя и его ровесника — Умберто Эко, и скрипучие пластинки на семьдесят восемь оборотов. Он выстраивает популярные песни и фашистские гимны — правда, не известно, что было популярнее — в соответствии с программой. И слушает.  Древний проигрыватель тоже сохранился. Пластинок с записями новостей не нашлось, но иное было бы уже чересчур. Слушает и задаётся вопросом, по-видимому, характерным для потерявшего личную память или, точнее, одно из своих измерений человека. «…как же уживались в моём детском «эго» столь разносортные приоритеты: «слава Родине» — и наряду с Родиной лондонские туманы, где разгуливал Фантомас, сражаясь с ловким Сандоканом под градом мелкой картечи, пущенной из пушки мирим, среди ранений навылет и поражений наповал. [а кроме того] …тогдашнее радио рисовало предо мной другой идеал — им был мелкий клерк с жизнью безмятежной, жёнушкой нежной и домиком на окраине…» Страница 211-я. «…чего мне хотелось всё-таки: чтобы Ницца под нашим флагом — или тысячу лир и в получку и домик?» Страница 215-я. Как возникает такой вопрос? Вопрос человека, потерпевшего поражения. Человека, в детстве которого хозяйничает неприятель. Единое, синкретическое детство его раздроблено. Часть раздробленного объявлена преступным: «фашистские песнопения», «фашистские сборища»; другая часть низким: «жёнушка», «домик на окраине». Человек укрывается, как ему кажется, в «…эрудиции, составленной из Гомеров, Вольтеров и Флоберов». Страница 202-я. Но это не укрытие, а тюрьма. Детство у него отняли. Отняли память о нём. Наступило радиомолчание. Умберто Эко говорит: инсульт. И главному герою некого винить, потому что большую часть работы он сделал сам. Умберто Эко даёт ответы. Один ответ буквальный: некий человек вёл нездоровый образ жизни, — пил, курил, мало двигался и много волновался, — получил инсульт и утратил часть памяти. И второй ответ иносказательный: некий народ вёл неправильный образ жизни — имел идеалы, воевал, вступал не в те коалиции, в какие должно было вступать, — потерпел поражение и лишился памяти. Ещё один репрессированный народ. А Джамбаттиста Бодони, как его представитель в романе, вынужден по крохам свою память восстанавливать. Жил бы себе без памяти. Спокойнее бы спал.

Четырёхмерные по вызову

Воскресенье, Май 16th, 2010

Умберто Эко сделал два допущения: во-первых, главный герой утратил память, и не всю, а только ту, которая касается личной его истории; и во-вторых, дедушка главного героя был коллекционером всего, а не только книг, и его коллекция, в которую входили многочисленные книги и вещи внука, сохранилась. На этом всё строится. Джамбаттиста Бодони обрёл детскую библиотеку в составе чердачно-подвально-дачного музея своей родной семьи. «Таинственное пламя царицы Лоаны». Издательство «Симпозиум». Санкт-Петербург. 2008-й год. Перевод Е.Костюкович. Есть картинки. Таинственное словосочетание «таинственное пламя» постепенно находит своё объяснение: это чувство, которое мы, трёхмерные, испытываем при приближении четырёхмерного пространства, или когда четырёхмерные существа слегка трогают нас, трёхмерных, за яйца. Но в практическом смысле это, по-видимому, просто симптомы возвращения личной памяти. Подразумевается, что «таинственное пламя» — чувство приятное. Отчего тогда пламя? Четырёхмерных можно вызывать. Джамбаттиста Бодони обращается к ним, перечитывая книги и журналы своего детства. Но не всё просто — не все детские книги обладают достаточной силой, способной вызвать четырёхмерных. «…я то и дело воспламенялся вспыхивающими и гаснущими узнаваниями. Книги были на разных языках, разного времени, от некоторых названий таинственное пламя вообще не вспыхивало, поскольку они принадлежали к общеизвестному культурному слою, — допустим, старые переводы русских классических романов. Но если взять хоть один такой том и перелистать, чувствуешь укольчик — о, этот старомодный итальянский язык, излетавший из уст переводчиц с двойными фамилиями.., которые переводили, как указывается на фронтисписе, с французского, отчего у героев образовывались фамилии на ine — Мышкине, Рогожине». Страница 163-я. Книги разрядились в силу их известности. Не все книги годятся для перехода из одного пространства в другое. Речь идёт об особой технике. То есть, поскольку с её помощью вызываются существа, обладающие четырьмя измерениями, Умберто Эко говорит об оккультной технике. Сегодня решил тоже в ней попрактиковаться из научных соображений. В качестве воспламенителя использовал повесть Евгения Максимовича Титаренко «Открытия, войны, странствия адмирал-генералиссимуса и его начальника штаба на воде, на земле и под землей». Одна из любимых книг детства. Произведение известное среди бывших подростков, но к кругу литературы «обще-известному» оно, скорее всего, не принадлежит. И что же… Четырёхмерные явились на первых страницах. Описать их явление невозможно, но примерно. Действие повести происходит на реке Туре, в Верхотурском районе в деревне Белая Глина. На это я внимания не обращал: река, тайга, деревня. От моего детства до Туры миллион километров. Но, тем не менее, потом на реке Туре и в Верхотурье и в Белой Глине я побывал. И побывал, наверное, потому, что, как на это верно указал Умберто Эко, о Туре и её верховьях я знал из своей любимой книги. Я ни разу не был в Спасском-Лутовинове, хотя прочёл все романы Ивана Сергеевича Тургенева — это общекультурное воздействие. А в Белой Глине бывал — воздействие частное. Там укольчики, здесь — иглотерапия.

А, может быть, я фашист?

Суббота, Май 15th, 2010

Страшно и неприятно сегодня быть фашистом, почти так же как евреем в Европе в середине прошлого века. Джамбаттиста Бодони, главный герой и рассказчик романа Умберто Эко «Таинственное пламя царицы Лоаны» спрашивает себя: А может быть, я педофил? А может быть, я кровосмеситель? Он потерял личную память. Личную память Умберто Эко называет «органической». Она управляется мозгом. А вот память общекультурную он сохранил. Как такое может быть — ума не приложу. И как две эти памяти можно разделить — не знаю. Издательство «Симпозиум». Санкт-Петербург. 2008-й год. Перевод Е.Костюкович. Но Умберто Эко делит. Общекультурную память он называет бумажной памятью — она дана человеку в виде газет и книг. Память минеральная — это память компьютеров. При этом бумажная память — она как внешний накопитель: с нею ничего не делается, даже когда у человека проблемы с головой. На неё можно опереться в случае технических неполадок. А где хранится личная память? Если повреждён участок мозга, который за неё отвечал — всё, остаётся уповать на подсказки близких и любящих людей. Но и они знают не всё. В любом случае, память близких, за исключением памяти о формальностях, это не твоя память. О чём они могут сообщить? Имя, род занятий, адрес, сексуальная ориентация, семейное положение, кулинарные пристрастия. Вполне достаточно для возобновления жизне-деятельности. Джамбаттиста Бодони букинист. После выписки из больницы он уже успел надуть одну адвокатскую вдову тысяч на сто баксов. Профессиональная память у него в полном порядке, а личная — нет: верно ли я поступаю? Заслуживают ли адвокатские вдовы такого к себе отношения? Сотрудница Джамбаттисты Бодони уверяет, да, заслуживают. Так мы всегда с ними поступали. И посмотрите, кстати, на их мужей-адвокатов, не так ли они поступают с другими? Главный герой соглашается с нею, но действует он всё равно не в соответствии со своей памятью, а с указаниями своей коллеги. И то же секс: в шестьдесят лет из-за потери памяти старый бабник вынужден был во второй раз потерять невинность. Половой акт произвёл на него большое впечатление, но его нельзя сравнивать с той, подростковой потерей: у этого акта нет не только предшествующих актов, но нет и истории долгого мучительного рукоблудия и сладострастных мечтаний. Личная память о них не сохранилась. Однако всё это можно позаимствовать в бумажной памяти. Перед нею Джамбаттиста Бодони никогда не чист и всегда — потенциально — виновен. Отсюда его страхи: может быть, я фашист? Педофил? Кровосмеситель? Ни один из этих вариантов не исключён. Джамбаттиста Бодони отправляется за своей памятью в бывшее имение родителей где-то в глубокой провинции. Небольшое путешествие, чтобы читатель не заскучал. На самом деле, если судить по комментариям переводчика, он погружается в бездну другого романа Умберто Эко «Маятник Фуко» с его селевыми потоками и грязевыми гейзерами. Там он может найти такую память, что уж лучше бы оставался беспамятным. Навсегда.

Первое примыкание

Пятница, Май 14th, 2010

Чтение романа Умберто Эко «Таинственное пламя царицы Лоаны» привело на память одну из любимых литературных сцен времён отрочества — встречу мистера Апджона и Джорджа из романа Ричарда Олдингтона «Смерть Героя». Сцена прекрасная, но я, из боязни быть наказанным наследниками переводчицы, не буду приводить её целиком. Перевод Норы Галь. Мистер Апджон был художник, прославившийся «…блестящим полотном «Христос в публичном доме в Блумсбери», — картину эту разгромила пресса, всегда крайне чувствительная, когда дело касается Чистоты нравов и посмертной репутации нашего спасителя. [ещё одна картина] «Блаженная дева в аду» осталась бы незамеченной, но тут, по счастью, натурщица без всяких на то оснований притянула мистера Апджона к суду, утверждая, будто он — отец ее ребенка; таким образом, она привлекла всеобщее внимание к шедевру, которым сначала пренебрегли, и его тотчас приобрел некий фабрикант, разбогатевший на резиновых изделиях интимного назначения». Затем у мистера Апджона был период увлечения французским искусством, а к моменту встречи с Джорджем, он перешёл на сторону супрематизма. Сцена развивается как раз вокруг двух полотен, исполненных в этой манере. «…На одном изображен был красивый алый завиток на фоне чистейшей снежной белизны. Другое, на первый взгляд, представляло собою серо-зеленый луг, по которому разбрелась стайка пухлых желтых цыплят с удлиненными толстыми шеями, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что это вовсе не цыплята, а условно изображенные фаллосы. Первая картина называлась: Космос — Разложение, вторая — Ор. 49. Piano». В отрочестве я не знал ещё значения слова «фаллос», посчитав его за название одного из греческих сосудов — в примечаниях его не объясняли. Только жёлтые цыплята меня, как деревенского жителя, восхитили. Но и Джордж ничего путного о них сказать не смог. Из слов мистера Апджона выяснилось, однако, что «…пропорции Космос — Разложения в точности те же, что у канопской вазы, хранящейся в неаполитанском музее Филанджиери!», а «…пропорции, расстановка в пространстве, оттенки цветов — все здесь [это касается уже второй картины] в лучших традициях одеял американских индейцев…» Страницы добавлю потом, когда найду свой экземпляр романа, завалившийся неведомо куда. В отрочестве я был одновременно, как сейчас вспоминаю, на стороне мистера Апджона и на стороне Джорджа. Они вместе создавали новое произведение искусства, в котором в качестве элементов были использованы живописные полотна, история живописи, теоретические построения, театральная постановка мистера Апджона на тему «вы ничего не поняли!» с метанием шпателя на пол, ирония и самоирония Джорджа, а так же некое будущее, приобретающее вид газетной статьи или романной сцены. Джордж — участник произведения искусства. Точно так же, как я сейчас сделался нет, не со-созидателем книги, конечно, а какого-то пространства — назовём это так, — в котором есть роман Умберто Эко, комментарии, я сам и Ричард Олдингтон. Кто такая царица Лоана до сих пор не знаю. Джордж тоже не знал пропорций канопской вазы. Но что-то мне уже нравится, что-то не нравится, что-такое я себе воображаю. Живу.

Между законом и ленью

Четверг, Май 13th, 2010

Пять романов Умберто Эко я прочёл шесть раз: «Имя Розы» — два раза, «Маятник Фуко» — два раза, «Остров накануне» и «Баудолино» по одному разу, а «Таинственное пламя царицы Лоаны» ещё не прочёл за исключением первой главы. Сейчас как раз приступаю ко второй. Издательство «Симпозиум», Санкт-Петербург, 2008-й год. Перевод Е. Костюкович. 25 апреля 1991-го года в День освобождения Италии от фашизма и немецкой оккупации в одной из итальянских клиник пришёл в себя, пребывавший до того в беспамятстве, мужчина. О своём возрасте, имени, семейном положении, профессиональных занятиях, вероисповедании он узнаёт от врача и женщины, назвавшейся его супругой. Он потерял всю память, за исключением памяти о прочитанных книгах. Он не узнаёт себя в зеркале, но слова вызывают в нём бурю литературных ассоциаций. Ответ на вопрос «как его зовут?» он находит в мировой беллетристике. — Зовите меня Измаил! На самом деле он Джамбаттисто Бодони, полный тёзка знаменитого итальянского типографа. Несколько нехитрых намёков дают читателю знать, что Джамбатисто Бодони есть, скорее всего, никто иной как сам Умберто Эко. А его роман — ничто иное как биография читателя. Как, впрочем, и  остальные романы Умберто Эко, которые все — читательский дневник: иногда он читает алхимические трактаты, иногда средневековые фантастические травелоги, сейчас — популярную в двадцатом веке литературу. Настолько популярную, что в каждой пятой цитате чудится что-то знакомое, а каждую десятую можно отослать к её источнику. В крайнем случае, к источнику всего сущего. Встаёт вопрос о том, как этот роман читать, потому что Умберто Эко кавычками и ссылками себя не утруждает. Пользуйся постмодернисты кавычками, никакого постмодернизма бы не было. Было бы привычное занудное  профессорское цитирование в духе девятнадцатого века. Но на страже кавычек стоит авторское право. Писателю-постмодернисту приходится сообщать читателю, что всё кругом цитаты. А переводчики и редакторы вынуждены составлять обширные комментарии к его произведениям, чтобы раскавыченное на всякий случай закавычить и таким образом узаконить. Лень — мать постмодернизма и прочих изобретений. Закон — их отец. У меня есть два способа чтения постмодернистской литературы. Первый способ такой: я читаю комментарий к начальной главе, если произведение разбито на главы. Если нет — читаю комментарии к первым тридцати страницам. Потом читаю основной текст, сверяясь с комментариями. После этого читаю произведения, на которые автор ссылается, а если они не переведены на русский, учу язык на котором они написаны. Читая оригиналы, обращаюсь к корпусу критической литературы, посвящённой им. Первый способ, правда, не позволяет продвинуться в романе дальше первого слова: после него падаешь в бездну ассоциаций и не возвращаешься. Я пользуюсь вторым способом: читаю роман как изначальный. Из которого как бы произросло всё ветвистое древо мировой беллетристики. Комментариями пользуешься всё-равно. Но не Умберто Эко ссылается на литературу, а вся литература ссылается на него. В общем, припадаешь к источнику, из которого вместе с тобой пьют Данте, Эдгар По и Мелвилл. В начале был Эко.

Парад победы добра над злом

Среда, Май 12th, 2010

В Советском Союзе военные парады на Красной площади за несколькими великими исключениями проводились в день 7-го ноября. Они напрямую отсылали зрителей к Великой Октябрьской социалистической революции и поэтому, по сути дела, не были милитаристскими праздниками, но скорее смотрами достижений народного хозяйства: посмотрите, каких успехов добилась страна благодаря Октябрю! Военные парады стояли в ряду с сельскохо-зяйственными выставками, космическими полётами, спартакиадами, олимпиадами школьников по математике, чемпионатами страны по шахматам и Москвой — городом коммунистической культуры. Тема Великой Отечественной войны во время их проведения звучала, но была одной из тем внутреннего, замкнутого, эзотерического действа. Имя врага называлось, но, в общем, это было имя «синие», как на учебных военных картах. Парад Победы 9-го мая имеет совсем другое значение. Действо его направлено во вне, оно открыто или, говоря прямо, экзотерично. Отсылки парад Победы даёт во множестве, а те в свою очередь порождают новые отсылки. Называется имя врага — нацизм или, в более прямо-линейной форме, нацистская Германия. Но нацизм — это идеология. Русские сражались против идеологии. Точно так же они могли сразиться с романтизмом или с конфуцианством и потерять двадцать шесть с половиной миллионов человек. Не двадцатый век изобрёл моду на идеологические войны, но он сделал её повсеместной: немцы (немцы, а не нацисты) бились против большевизма (а не против русских); русские (русские, а не большевики) сражались против нацистов (а не против немцев). Выведение своего противника в область идеологическую имеет, по-видимому, тот смысл, что живой немец и живой русский могут при случае объясниться и оправдаться, а идеологии беспомощны — что на них повесят, то они и понесут. Поверженному противнику, кроме того, надо предоставить лазейку: я не нацист — я немец; я русский, а большевиков и на дух не переношу. Союзники, конечно, не подвергаются идеологизации — они остаются американцами, поляками, французами и англичанами, то есть людьми. Француз-нацист перестаёт быть французом. Мы же сами — дети Чапаева, внуки Суворова, а не племянники мыслительных конструкций из «Немецкой идеологии». Но при этом русские при ближайшем рассмотрении оказываются несколькими союзными племенами, оставшимися в истории под именем советского народа. Немцы в свою очередь переливаются всеми цветами объединённой  арийской радуги от белокурых бестий до еврейских обозников венгерской армии. Ещё один шаг прочь от идеологий — и едва ли не каждое племя распадается на союзников и противников. Или, точнее говоря, на союзников и противников самого себя. Логично поэтому было бы предположить, что и парад Победы однажды распадётся на два отделения: парад армий, которые победили нацизм, то есть объединённую Европу, во-первых, и шествие пленных тех армий, которые сражались на стороне нацизма, то есть практически всех армий Европы за редким исключением, во-вторых. Многим придётся принять участие и в первом и во втором отделении. В том числе и русским. Следуй логике — и придёшь к чудесам, каких свет не видывал.

Судьба сенатора

Вторник, Май 11th, 2010

Имеется в виду судьба человека, принадлежавшего к первому высшему римскому сословию. Александр Леонидович Смышляев с сочувствием описывает её в книге «История древнего Рима от Ромула до Гракхов». Москва, Русский Фонд Содействия Образованию и Науке. 2007-й год. Сочувствие к сенаторам кажется мне, изучавшему римскую социально-политическую историю по голливудским фильмам вроде «Калигулы», «Клеопатры» или «Спартака», странным. И даже удивительным. Попробую как-нибудь, например, испытать сочувствие к насельникам наглухо задраенного лимузина, крякающего от досады на то, что я существую. Римляне тоже должны были уступать сенаторам дорогу и приветствовать их должным образом. Сенаторы носили ярко-белую тогу с широкой вертикальной алой полосой и высокие чёрные сапоги, чтобы выделяться в дорожном трафике. Римские суды были беспощадны к тем римлянам, которые не уступали дорогу оснащённым спецсигналами сенаторам. И правильно поступали, потому что жизнь сенатора не была лёгкой. «Жизнь сенатора была связана с большими трудами и расходами и проходила на виду у граждан. Чтобы стать сенатором, необходимо было иметь богатство, влиятельных покровителей в Риме и добиваться магистратур, [то есть государственных должностей] но право баллотироваться на низшую из них — должность квестора — имели лишь те, кто прослужил десять лет в кавалерии. Чтобы достичь старших магистратур, нужна была воинская слава уже в качестве офицера. Поэтому после квестуры сенаторы, как правило, отдавали ещё немало лет воинской службе, занимая офицерские посты…» Страница 130-я. А сенаторов в Риме было всего триста, а магистратур и того меньше. Поэтому необходимо было заручиться поддержкой простых и непростых избирателей: пожимать руки, выступать бесплатными адвокатами, искать дружбы и покрови-тельства влиятельных политиков. «Крупные расходы сенаторов на первых порах не компенсировались новыми расходами. Отправление магистратур было не только безвозмездным, но и требовало немалых трат. В то же самое время сенаторам запрещалось заниматься наиболее доходными видами деятельности, такими как торговля, ростовщичество, откупа, чтобы не ронять престиж своего звания». Страница 130-я. Сенаторам дозволялось сельское хозяйство. А когда он достигал должностей, предоставлявших большие возможности для обогащения, то у него уже и интерес к жизни пропадал. Но это не всё. Книгу я прочёл. В качестве доказательства могу привести одну опечатку. Впереди у меня ещё шестьдесят страниц словарей и библиографических указателей. Время от Ромула до Гракхов было, наверное, самым счастливым временем для Римского народа. И его сенаторов. Впереди их ждут революции, гражданские войны и вторжения варваров. «…Даже вселенной глава величайшая Марса добыча, Рим обречённый лежит…» Но это уже в следующем томе.