Archive for Апрель, 2010

Чувство солидарности с японским народом

Четверг, Апрель 22nd, 2010

Книга для двадцатилетних девочек и для небритых дяденек. Сборник эссе «Радио Мураками» Харуки Мураками. Издательство Эксмо. Москва. 2010-й год, хотя в это трудно поверить. Перевод Афанасия Кунина. Первое стало ясно из послесловия — эссе написаны для одного японского девчачьего журнала; второе — из моего опыта небритости. Небритость — это философская категория. В чём-то она сродни заброшенности: «…постоянно исчезающее следствие в-себе-бытия, которое настигает для-себя-бытие и посредством которого оно связано с в-себе-бытием, но которое никогда невозможно постигнуть». Вот что-то такое… Настигает, но не постигнуть. Бреешься каждый день, но после смерти продолжаешь обрастать щетиной. Книгу для девочек написал пятидесятилетний мужчина, который по утрам бреет себя даже дважды — сначала безопасной бритвой, а потом ещё на один раз электрической. Бесполезная попытка решить экзистен-циальные проблемы с помощью бытовых приборов. Как такому типу позволили писать для юной женской поросли — не понятно. В эссе «Сложные взаимоотношения сладкого и острого» Харуки Мураками рассказывает о японской закуске какипи, необычной, по-видимому, даже для японца. Она состоит из двух ярко выделяющихся частей — острой и сладкой. Харуки Мураками сравнивает какипи с парой буффонов — рыжим клоуном и белым клоуном, остряком и резонёром. Остряк и резонёр присутствуют в книге, но смягчённые, адаптированные к вкусам интернациональной читающей публики. Мягкие юмор, скрашенное моралите. Адаптация при этом заметна. Она становится не неким отсутствием, а как будто ещё одним ингредиентом. Одна часть арахиса, одна часть хрустящих рисовых хлопьев, одна часть перца, одна часть адаптации. Перчённый. Адаптированный. Понимание рецепта возникает не только из текста, но и из околотекстовых вещей — из послесловия: важно, кто и для кого писал. Пищущий — острый, читающий — сладкий. Текст возникает откровенно эротический. Это не мнение двадцатилетней девочки: её мнение не известно. Это мнение ещё одного небритого дяденьки. Рассказывать о своём собрании джазовых пластинок. О плакучих ивах. О своей известности. О тех же какипи. Об отдыхе на Гавайях. И как рассказывать! С иронией говорить о том, что как будто не очень привлекателен внешне. Намекать на сложную семейную жизнь. Всё знакомо. Вижу небритых дяденек насквозь. Всё это есть сексуальное домогательство — письма отчаявшегося абстрактно влюблённого мужчины. Если тридцать лет назад для привлечения девочек ему хватало одного транзисторного приёмника, то теперь и на собрание из сорока тысяч пластинок никто не летит. В нашей культурной ситуации лучше, конечно, не острое и сладкое, а солёное и крепкое. Как бы двусмысленно это не звучало. Но Харуки Мураками понимаю и сочувствую.

Дотянулся

Среда, Апрель 21st, 2010

У книг есть эхо. Иногда оно долгое, иногда короткое. Но оно всегда есть. Читаю книгу эссе Харуки Мураками «Радио Мураками» с практической целью перебить тяжёлое чувство, возникшее после чтения книг Марселя Райх-Раницкого и Ханны Арендт. Перебить, чтобы жить. Перерезать, чтобы завязать. Перегрызть, чтобы освободиться. Сборник «Радио Мураками» был издан в Москве в этом году в издательстве Эксмо. Переводчик Афанасий Кунин, который именем своим отсылает меня к повести Константина Ильича Кунина «За три моря: путешествие Афанасия Никитина». Но отсылка, по-видимому, неверная, потому что повесть давняя, из 1947-го года, появившаяся ещё за два года до рождения Харуки Мураками. Но выбор чтения, показалось мне, был верным. Трудно даже представить себе, что кто-то может быть укоренён в нашем времени, целиком быть связанным с ним и отчасти даже быть его воплощением, но вот он — Харуки Мураками. Он сумел сжиться даже с пост-индустриальными болезнями. Безудержную жажду приобре- тательства, например, он обратил в невероятное собрание джазовых пластинок числом сорок тысяч штук. Его социальная агрессивность равна или стремится к нулю. На первых ста страницах Харуки Мураками вспылил только один раз. «…между прочим, в мире есть такие люди, про которых тоже можно сказать, что они мелодически однообразны, без всякой изюминки. …серьёзные и честные люди, но они словно живут в каком-то плоском, узком мире. …движутся по однажды кем-то заданной замкнутой траектории и сойти с неё не могут. Я ужасно устаю от общения с такими людьми. И усталость эта долгоиграющая…» Страница 48-я. Скандальной заявление, что уж тут скрывать. Но не смотря на него, с каждым прочитанным эссе мне удавалось всё дальше удаляться от европейских бедствий. Я чувствовал себя всё лучше и лучше. Даже несколько русских имён, встретившихся в тексте, включая доктора Живаго, не нарушили моей безмятежности. Кроме того, эссе написаны по мотивам рисунков Аюпи Охаси. Репродукции рисунков здесь есть и видно, что между рисунками и эссе есть связь — гармония, то есть. Чего ещё желать читателю? Как вдруг встряло немецкое телевидение: «…на немецком телевидении в популярной литературной передаче обсуждался перевод романа «К югу от границы, на запад от солнца» (это роман Харуки Мураками). Известная женщина-критик Зигрид Лефлёр высказалась следующим образом: «Такого рода вещи вообще не должны обсуждаться в этой программе. Это не литература, а фасфуд». В ответ восьмидесятилетний председатель, ведущий программы, принялся горячо защищать роман (а заодно и меня). В результате фрау Лефлёр окончательно вышла из себя…» Страницы 103-я и 104-я. Надо ли говорить, что ведущий программы был никем иным как Марселем Райх-Раницким, от которого я и бежал. Щупальца немецкого литературного осьминога дотянулись до Японии. А оттуда до меня. Харуки Мураками, правда, спокойно заметил немецкому телевидению: «…проблем со мной — куча, и ничего тут не поделаешь». Страница 104-я. А вот я безмятежность утратил.

С одной стороны окна, с другой стороны окна

Среда, Апрель 21st, 2010

Okno 2Не закоулок, не склады — жилой дом на обычной городской улице. И окно, которое закрыто фанерой. Если внутри прохожего звучит строчка «я люблю бродить один и смотреть в чужие окна» или «московских (в этом случае, нижнетагильских) окон негасимый свет», то он скорее всего расстроится. Окно заложенное кирпичом, могло скрывать бассейн, карцер или сусеки с зерном. Но фанера ничего из перечисленного не вынесет. От воров фанера тоже не спасает. Значит, скорее всего, фанера скрывает ветхие рамы и разбитые стёкла, потому что всё остальное можно скрыть шторами. Закирпиченное окно оставляет простор для фантазии, зафанеренное — нет. Окна, закрытые фанерой ли, досками или, может быть, жестью не столько пугают, сколько тревожат: они знак не опасности, но почти всегда какой-то беды. Правда, это окно живое. Хозяин его ещё оставил для себя полоску света и толику воздуха. Но уже отказался заботиться о том, что о нём подумают другие. Он перешёл в режим «не до жиру». А окна — это «жир». И без него можно дышать через трубочку и смотреть через щёлочку. В общем, резюме: с одной стороны, заколоченные и заложенные окна тревожат и даже раздражают, а с другой стороны, в них есть притяжение тайны и отчасти неизъяснимая до конца прелесть.

«Солдатская столовая»

Вторник, Апрель 20th, 2010

Soldatskaya stolovaya Но это не солдатская столовая. В Нижнем Тагиле, в районе, где живут танкостроители, есть люди, которые самовольно делают на стенах разные надписи. Они называют себя райтерами, как можно понять из их же надписей. Они занимаются своим делом в тайне, потому что никто этого занятия, по-видимому, не одобряет. Но занимаются, потому что, как  кажется, средства коммуникации не работают вполне — газеты, телевидение и даже интернет не пропускают какую-то очень важную информацию. Речь не политике, а о технике. Может быть, сообщения застревают даже на этапе говорения. Например, очень трудно выразить своё недовольство постоянными переименованиями. Мир меняется, что уж тут. У людей нет права требовать сохранения названий зданий, переданных в частную собственность, при том ещё, что речь идёт не об официальных названиях, а о народных. От кого требовать? От самих себя. Чего требовать? Памяти. В этом здании в советские времена находилась столовая, в которой обедали солдаты из ближайшей воинской части. Отсюда название. Оно было связано с жизнью и сохранялось годами в отличие от тех, которые украшают здание сейчас. И которые не нужно запоминать — через короткое время они сменятся на новые. «Солдатская столовая» была ориентиром в пространстве — сразу за ней и налево. И во времени — «Солдатская столовая» была всегда, как я себя помню. Смысл надписи: жизнь, в общем, — морок. Начинаешь хвататься за слова — за «Солдатскую столовую», — а за ней — бильярд.

Три новые книжки и ещё одна, тоже новая

Понедельник, Апрель 19th, 2010

Орган, предвкушающий наслаждение, находится у меня в месте солнечного сплетения. И он сейчас весь трепещет… По случаю, видите ли, праздника освобождения от воспоминаний Марселя Райх-Раницкого  посетил книжный магазин. Там десять раз заглядывал в книгу Боры Чосича «Роль моей семьи в мировой революции» и десять раз хохотал, — как и положено интеллигентному человеку молча, внутри головы, напустив на лице безразличное выражение, — в том числе над главой «Русские как профессия». Ничего смешнее и обиднее про себя как русского я никогда ещё не читал. Так мне сейчас кажется после двух прочитанных подряд книжек, посвящённых, в общем, Холокосту. Купил, чтобы потом не корить себя. Издательство «Азбука-классика». 2009-й год. Санкт-Петербург, о котором в книге А.Л.Смышляева «История древнего Рима от Ромула до Гракхов» сказано, что это город святого Петра, то есть Рим, поскольку Рим тоже город святого Петра. Монах Филофей утверждал, что четвёртому Риму не бывать: «… два убо Рима падоша, а третий стоитъ, а четвертому не быти». Ошибся. Но это мелочи — три Рима, десять Римов. Главное, что европейские пропагандисты, которые как-то повадились называть русских президентов царями, правы в своей простоте — наследники древнего Рима они. Перевод В.Соколова! Послесловие А.Битова! В оформлении книги использованы фрагменты картин Владимира Любарова! Не книга, а чистое удовольствие девяносто девять и четыре девятки в периоде. Стоимостью 263 рубля чистоганом. Кроме того, купил книгу Ингар Слеттен Коллоен «Гамсун. Мечтатель и завоеватель». Москва. Оги и Бсг-Пресс. Перевод под редакцией Э.Панкратовой. А кто был под редакцией? Биографию Кнута Гамсуна я недавно читал. Это была книга Натальи Будур из серии «жзл». Но мне не хватило. 486 рублей. А ещё не мог устоять перед первым романом Эрнста Юнгера «На мраморных утёсах», который увидел свет в издательстве «Ad marginem» в прошлом году. Перевод Е.Воропаева. Буду использовать его как противовес некоему весу, который засел во мне после книг Марселя Райх-Раницкого и Ханны Арендт. 261 рубль. Три книжки, то есть. А несколько дней назад мне посчастливилось купить книгу Жерара де Нерваля «История о царице Утра и о Сулаймане, повелителе духов» в переводе Н.Хотинской. Издательство «Энигма», Москва. 1996-й год. 79 рублей. Жерара де Нерваля мне никогда не приходилось читать за исключением каких-то отрывков, но каких, правда, я уже не помню. Вокруг имени Жерара де Нерваля есть облако восхищённых намёков, двусмысленностей и тайны. Из-за облака и купил.

Хлыст и мякина

Понедельник, Апрель 19th, 2010

Добрался до указателя имён, упомянутых в книге Марселя Райх-Раницкого «Моя жизнь». Издательство «Новое литературное обозрение». Москва — город  коммунистической культуры. 2002-й год. Перевод В.Брун-Цехового. В нём восемнадцать русских имён. Частью это свадебные генералы — Н.В.Гоголь, Ф.М.Достоевский, Л.Н.Толстой, А.П.Чехов, — и свадебные генералиссимусы — А.И.Соженицын; частью политики — Николай I, В.И.Ленин, И.В.Сталин и Л.Д.Троцкий; частью музыканты — Н.А.Римский-Корсаков, П.И.Чайковский, Д.Ф.Ойстрах и А.Г.Рубинштейн, при этом у Римского-Корсакова и Чайковского указаны инициалы, а Рубинштейн и Ойстрах остались без отчеств — не Давид Фёдорович, а просто Давид, и не Антон Григорьевич, а просто Антон. А Бора Чосич как-то заметил по схожему поводу, что если у человека имя длинное, то, значит, это русский. Вычеркнуть что ли Рубинштейна и Ойстраха из списка? Частью это русские писатели: Б.Л.Пастернак, И.Э.Бабель, М.А.Бакунин, И.Г.Эренбург. Частью учёные: Х.З.Слонимский. Не густо для человека, родившегося на территории бывшей Российской империи. Но мемуаристу, как единственному в мире бывшему разведчику, не следует привлекать к себе излишнего внимания, выказывая интерес к русской и советской литературе. Достаточно уже того, что в детстве у него было прозвище Большевик. В книге встречаются и подстрочные примечания, некоторые из них смешные: иногда редакторы обращают внимание читателя на то, что речь идёт о событиях двадцатого века, когда это вполне ясно из текста. Из опечаток встретилась только одна — однажды был пропущен предлог. Книга делится на три большие части: до Холокоста, то есть детство и отрочество; от полного уничтожения евреев нацистами до их массового исхода из народной Польши в середине пятидесятых годов, то есть юность и ранняя зрелость; зрелость и старость в Германии, когда мемуарист сделался царём немецкой литературной горы. Стиль всех трёх частей довольно разнится и настолько, что можно ставить вопрос о биологическом единстве мемуариста. Несмотря на то, что книга написана литературным и отчасти музыкальным критиком, речь в ней в основном идёт о внешней стороне жизни: встречи, расставания, переезды, долги, обиды. О книгах говорится не так уж много и часто в политическом ключе. К примеру так: «…хотя его (Германа Гессе) …роковой роман «Демиан» появился в 1919 году, когда нсдап ещё и в помине не было, он содержит важные мотивы, которые могут быть поняты как нацистские или превратно истолкованы в этом смысле». Страница 347-я. Образец оценки литературных произведений и литературной борьбы дан в единственной и самой последней главе книги, посвящённой «спору историков». Но и одной главы достаточно для того, чтобы — не понять, нет, — но хотя бы почувствовать то, в каком ментальном рабстве содержался немецкий народ во второй половине двадцатого века. На его злосчастном примере увидеть, как работают надсмотрщики дум и управляющие мыслей. Как наказываются непослушные и на какой мякине содержатся любители прекрасного. Поучительное чтение.

Стена — это несостоявшееся окно

Воскресенье, Апрель 18th, 2010

Okno Окна могут быть частные, но принадлежат они всем людям. Окна нельзя приватизировать полностью, но так сделано. Владелец окон не вправе ими распоряжаться по собственному желанию. Но и  владельцев бывших окон тоже можно понять. Что-то же их заставляет поступать так, как они поступают.  Может быть, их воры замучили. Лазят и лазят в окно — вот и пришлось окно кирпичом заложить. Хорошо кому-то на десятом этаже жить, а если на первом — все идут и заглядывают. Кирпичами и спасаешься. Или, может быть, они установили дорогое оборудование — компьютер, калькулятор, — а охраны никакой. Кому отвечать, если что? Без кирпича никуда. А то дедушка запьёт — его в тёмную. А чтобы не сбежал — окно кирпичом заложили. Частную тюрьму открыли — жить-то как-то надо. Вот и кирпичи… Там зернохранилище — раньше мало зерна помещалось — до подоконника, а теперь — под самый потолок. Но окном пришлось пожертвовать. Старое окно сгнило, а на новое денег нету — кирпич дешевле. Бассейн там. Туалет там, сауна, баня и ванная — нехорошо, когда все видят. Мой дом — моя крепость: так оборону легче держать. Дом рушится, — старый он, антикварный, конструктивистский ещё, из тридцатых годов, — надо его сохранить и даже законсервировать. А кирпичом сподручнее это делать, чем стеклом. Нижний Тагил. Вчера.

Экспонат

Воскресенье, Апрель 18th, 2010

Dulo Вчера всё-таки удалось побывать в музее «Уралвагонзавода» в Нижнем Тагиле. Музей состоит из двух экспозиций, одна из которых посвящена, в основном, людям, другая, в основном, танкам. Люди: где учились, когда работали на заводе, вот их награды, арифмометры, книги, штангенциркули, лекала, рабочие макеты, военная форма, фотографии, сувениры, которые они привозили из Малайзии и Анголы, портреты Сталина и Чехова, нарисованные ими же. Здесь много семейственного и дружеского. Есть промежуточная экспозиция, состоящая из большой карты мира, из которой становится ясно, что большая часть мира вооружена танками «Уралвагонзавода», и нескольких приветственных адресов. Самые интересные из них и с подтекстом — адреса от производителей противотанкового оружия. Вторая часть — это ангар с танками от т-34 до т-90. Никаких сверхсекретных моделей там нет. Всё можно фотографировать, всё можно трогать руками и ногами, во все экспонаты можно забираться. Ни покататься, ни пострелять, к сожалению, не разрешают. Но экспозиция удивительная и цельная: даже несведущему человеку становится ясно, что почти восемьдесят лет советская и русская промышленность производили один и тот же танк. Тут что-нибудь подправит, здесь что-нибудь прилепит, двигатель поставит мощнее, но это всё одно и то же — танк т-34. Хотел сфотографировать гладкоствольную пушку танка т-62 изнутри, но побоялся уронить в неё фотоаппарат. Получилось, что получилось.

Мятеж фальсификаторов истории. Часть вторая

Суббота, Апрель 17th, 2010

На Райнере Вернере Фассбиндере поставлен крест. На Эрнсте Нольте — крест. Иоахим Фест… Марсель Райх-Раницкий пытается найти хоть какое-то оправдание для одного из участников мятежа, которого он ещё недавно считал своим другом. Точнее, «временным другом», если исходить из его описания возникших у него с Иоахимом Фестом отношений — «временная дружба». «Моя жизнь». Издательство «Новое литературное обозрение». Москва. 2002-й год. Перевод В.Брун-Цехового. Страница 437-я. «…может быть, поведение Феста и его тактика стали следствием единственного легкомысленного решения, которое он принял, не прочитав внимательно рукопись Нольте, и которое он ни в коем случае не хотел отменить или пересмотреть… мог ли он рассчитывать на моё согласие с его позицией в таком деле …мог ли он предполагать, что я примирюсь с отрицанием в газете, где я работаю, того, что холокост был делом рук немцев …вероятно …сознавал(и) совершённые им(и) ошибки, но не мог(ли) пересилить себя, чтобы во всеуслышание признаться в них …неспособность связана со слабостью …с недостатком самообладания и уверенности в себе …с тщеславием, которое идёт в ущерб их самоконтролю …мыслимо ли, чтобы Иоахим Фест вообще не осознавал то, что он мне причинил …причинил мне и сильнейшую боль. Я не могу вытеснить из памяти, не могу забыть…» Страницы 501-я и 502-я. Жестокость, с которой подавлялся мятеж фальсификаторов истории, отсылает к рубкам, которые велись между советскими учёными в тридцатых годах прошлого века. На Иоахиме Фесте удалось поставить крест. Историков и литераторов замирили, но, правда, только на время. В 1987-м году с публичной речью восстал Мартин Вальзер. Марсель Райх-Раницкий набрасывается и на него: «…рассматривает преступление века, совершённое немцами, при этом, однако, тщательно избегая слова «преступление», и немецкую вину, причём обходит и это слово …закрыть глаза на немецкое прошлое подвести пресловутую заключительную черту …речь, переполненную неясными формулировками, злобными намёками и обвинениями без адреса …упрямое стремление закрывать глаза на национал-социалистские преступления …сформулировал опаснейший среди всех немецких предрассудков …воспроизвёл то, что можно слышать за столами завсегдатаев пивных …дал аргументы для тех, кто сидит за этими столами, для крайне правых и для всех, кому по различным причинам не нравятся евреи. …заключительная черта, проведённая Вальзером, уподобляется разделительной черте между немцами, которые, по его словам, восприняли его речь как «освобождающий удар», и теми гражданами этой страны, которых представлял его самый значительный собеседник Игнац Бубис, председатель Центрального совета евреев Германии». Страница 503-я. Такие удары мало кто держит. Но Мартин Вальзер оказался крепким орешком. В 2002-м году он нашёл в себе силы написать роман «Смерть критика» и битва продолжилась. Так воюя и время от времени замиряясь, они договорятся и допишутся до какой-нибудь новой общеевропейской катастрофы.

Мятеж фальсификаторов истории. Часть первая

Пятница, Апрель 16th, 2010

Поводом к мятежу послужила пьеса Райнера Вернера Фассбиндера «Мусор, город и смерть», поставленная во Франкфурте в 1985-м году. Хотя она «…не имеет никакой литературной ценности. Это недоброкачественная стряпня, отвратительная халтура». Марсель Райх-Раницкий. «Моя жизнь». «Новое литературное обозрение». Москва. 2002-й год. Перевод В.Брун-Цехового. Страница 495-я. За Фассбиндером поднялись историки. В 1986-м году в газете «Франкфуртер Альгемайне» Эрнст Нольте опубликовал статью «Прошлое, которое не хочет проходить. Речь, которая была написана, но не произнесена». Суть идей Эрнста Нольте: «…убийства евреев немцами не являются чем-то уникальным, а, напротив, вполне сравнимы с другими примерами массовых убийств в нашем столетии. …холокост — следствие, а то и копия большевистского террора, своего рода защитная мера со стороны немцев и тем самым …вполне понятная реакция». Страница 496-я. Мятеж, то есть, вспыхнул вокруг проблемы рациональности / нерациональности и уникальности / неуникальности Холокоста. Если требования нацистов рациональны, а Холокост — обычное дело, то наказание, которое несут немцы, несоразмерно преступлению и само по себе может считаться преступлением. Если наоборот, то Холокост есть предмет веры, в основе которой лежит чудо уникальности и нерациональности. Только атеисты могут отрицать Холокост. Марсель Райх-Раницкий применил против статьи Эрнста Нольте и против него самого аргументы массового поражения: «…статья Нольте, уже ушедшего на пенсию …изобилующая растянутыми формулировками …написанная на псевдонаучном жаргоне …защитить национал-социализм …свалить вину …на других и в особенности на Советский союз …антисемитские акценты …тезисы Нольте удивительным образом соответствовали лозунгам правых радикалов, не говоря уже о призывах, часто антисемитских, звучавших за столами завсегдатаев пивных …абсурдность …так ли уж неправы те, кто сомневается во вменяемости этого учёного? …заблуждение, которое временами оказывается по соседству с безумием …злобные и низкие утверждения …очевидная неправда, равнозначная фальсификации истории». Через время к мятежу присоединился Иоахим Фест, биограф Адольфа Гитлера и добрый знакомый Марселя Райх-Раницкого. Аргументы против Иоахима Феста: «…подчёркнуто защищал Нольте …солидаризировался почти со всеми его аргументами …мы глазам своим не верили …пагубность защитительной речи …репутации отдела газеты …был нанесён серьёзный ущерб …достиг низшей точки своей карьеры …любил постоянно указывать на те массовые убийства, которые были совершены при других диктатурах …заявил, что «окончательное решение еврейского вопроса — дело рук не немцев, а «совместное дело европейских фашистских режимов и антисемитов». На странице 501-й Марсель Райх-Раницкий добил Иоахима Феста: «…с дружбой, которая значила для меня много, очень много, было покончено. …наш политический и моральный консенсус относительно Третьего Рейха и его последствий, лежавший в основе моей работы …и более того — моего существования в Федеративной республике, этот консенсус Фест разрушил без какой-бы то ни было необходимости и даже преднамеренно». Страница 501-я. Зачистку поля битвы произвёл бизнес: в 1994-м году Фест уже в газете не работал, а от Нольте «газета отвернулась». Короче говоря, немецким историкам ноздри вырвали.