Archive for Март, 2010

Шпионские мемуары

Среда, Март 31st, 2010

Воспоминания Марселя Райх-Раницкого, которым он предаётся в книге «Моя жизнь», искренними не выглядят. «Новое литературное обозрение». Москва. Перевод В.Брун-Цехового. 2002-й год. Но самое подозрительное в них то, что всё, что он рассказывает о себе, легко проверить через газеты. То есть, если быть точным, такую жизнь можно составить на основе газет. И книг. Стержнем для этой жизни могла послужить жизнь реально существовавшего в Германии еврейского мальчика, но далеко не факт, что мемуарист и мальчик, о котором мемуарист пишет, одно и то же физическое тело, если только не иметь в виду разные агрегатные его состояния — старость и отрочество. Жизнь Марселя Райх-Раницкого может оказаться компиляцией нескольких — больше двух — жизней, но пока это только предположение. Он говорит о череде прочитанных немецких писателей? Любой может прочесть их биографии. Спектакли? Бери рецензии, читай и уверяй потом, что тоже был зрителем. На послевоенной встрече одноклассников он говорил не о шалостях и не о проказах, а о глобальном — об антисемитизме. Мелочи, о которых он вспоминает, лишь создают впечатление частного опыта — свастика на театральных афишах, вычеркнутые из библиотечных списков писатели, — но всё это видели миллионы людей. В общем, человек за стеклом. Но в книге, — а я добрался до второй сотни страниц, — начала проступать интрига: интересно, как мемуарист будет пришивать жизнь еврейского мальчика к своей? Бредовую историю о том, как блестящий гимназист якобы не смог овладеть немецким письмом, он уже рассказал: наверное, почерк мальчика и мемуариста не стыкуются. Шпионские мемуары. Анекдоты, которые он рассказывает тоже шпионские. А ведь анекдоты — это то, ради чего мемуары читаются. Ханс Эйслер, немецкий композитор, написавший среди прочего гимн гдр, в 1948-м году в Лос-Анжелесе встречался со своим учителем, великим Арнольдом Шёнбергом. «Услышав, что Эйслер хочет вернуться в Германию, Шёнберг огорчился, а узнав, что ученик, которого он очень ценил, намерен поселиться в Восточном Берлине, забеспокоился. Эйслер попытался объяснить наставнику, что он, коммунист на протяжении десятилетий, должен быть там, где его товарищи стоят у власти. Шёнберг ответил, что это ему понятно, но он боится, что Эйслера могут похитить русские. На вопрос ученика, почему именно его, маэстро, человек несколько не от мира сего, ответил со всей серьёзностью: да ведь в Советском Союзе нет ни одного ученика Шёнберга». Страница 119-я. Арнольд Шёнберг был как раз человеком от мира сего: его додекафонию, как и многие другие передовые направления искусства, опекали американские спецслужбы. Уж они-то объяснили гению его назначение в битве сил Добра и сил Зла — вооружить цивилизованный мир музыкальной «12-тоновой серийной техникой». А Марсель Райх-Раницкий должен был, кроме всего прочего, похитить её секрет для нас. А для кого ещё? И похитил, наверное. Но слишком поздно.

Но

Вторник, Март 30th, 2010

Не театр Но, и не театр Кабуки, а просто «но». Мы не в мили- таристской Японии — мы в нацистской Германии. По воле, разумеется, воспоминаний Марселя Райх-Раницкого «Моя жизнь». Издательство «Новое литературное обозрение». 2002-й год. Москва. Перевод В.Брун-Цехового. Тридцатые годы. Прошлый век. «…в те годы на программках берлинских городских театров красовалась свастика, и всё же («но») это было время расцвета театрального искусства. Скажу сразу во избежание недоразумений («но»): данное обстоятельство никак не украшает тех, кто захватил власть в 1933 году, и пропасть, развёрзшаяся между страной, над которой они властвовали и которую терроризировали, и цивилизованным миром (Советским Союзом, я так полагаю), не стала нисколько меньше благодаря достижениям художников… Постановки в берлинских оперных театрах… не могли сделать тиранию менее свирепой. Но («но», то есть) они сделали более сносной, даже более красивой жизнь многих людей, и мою в том числе». Страница 97-я. Но нацисты — но театр — но нацисты — но театр… Нацисты Но, нацисты Кабуки. Вообще-то, «расцветом искусств» оправдывают даже демократию, но («но», конечно) в случае нацистов этот аргумент не работает. Случай расцвета искусств в нацистской Германии, по-видимому, означает, что не существует никакого универсального оправдания для государст- венного строя, поскольку существует его универсальное обвинение — антисемитизм. И если, например, мы Германию обвинили в антисемитизме, то все её достижения будут иметь локальный, исключительно частный характер, как горбушка хлеба посреди погрома. Отсюда нескончаемая череда «но» в воспоминаниях Марселя Райх-Раницкого. В тридцатые годы многим немецким театральным деятелям пришлось эмигрировать. «…они были евреями или ни при каких условиях не хотели жить в Третьем Рейхе. …в тех же, кто остался в Германии («но»), национал-социалистские культурные функционеры сразу проявили заинтересованность, даже если эти люди в прошлом придер- живались левых или, более того, коммунистических взглядов… Третий Рейх был очень заинтересован в сохранении высокого уровня театральной жизни столицы… Это отчасти удалось, правда, только отчасти (то есть, ещё одно «но»). То, что могло предложить большинство берлинских сцен, было, как правило, посредственным. Но («но», пусть оно уже звучит подозрительно) в театре на Жандарменплац… традиции театральной культуры… продолжались впечатляющим, временами блестящим образом. То, что показывали на этих сценах, имело, за некоторым исключением, мало общего с желаниями вершителей культурной политики Третьего Рейха. …в ведущих берлинских театрах преобладал дух 20-х годов. …но (снова «но» и, по-моему, пора над ними похохотать) репертуар изменился… так («но») у меня появилась возможность познакомиться с мировой драматургией не только по книгам». Страницы 100-я, 101-я и 102-я. В общем, в Третьем Рейхе — по определению — никакого театрального искусства не должно было быть, но оно было. И мемуарист — в то время еврейский мальчишка, которого тоже не должно было быть в Третьем Рейхе — по определению — наслаждался театром. Однажды даже вместе с Германом Герингом. Он приветствовал публику известным приветствием и, конечно, мемуарист был вынужден ответить ему. Хайль Гитлер, господин Геринг! Хайль Гитлер, Марсель!

Национал-социалистическая культурная политика: проблемы, задачи, перспективы

Понедельник, Март 29th, 2010

«Мой круг чтения формировался не только школой и театром, но и, как ни странно это может показаться, национал-социалистической культурной политикой», — пишет в книге «Моя жизнь» Марсель Райх-Раницкий. Книга увидела свет ещё в 2002-м году, но актуальности до сих пор не потеряла. Издательство «Новое литературное обозрение». Москва. Переводчик В. Брун-Цеховой. Страница 87-я. При этом мемуарист далеко не национал-социалист. «Читатели продолжали пользоваться большими печатными каталогами городских библиотек, только названия книг, изъятых из обращения, вымарывались красными чернилами. Имена евреев, коммунистов, социалистов, пацифистов, антифашистов и эмигрантов (в этом списке не хватает, по-моему, только самих нацистов) зачёркивались, но оставались различимыми. …многочисленные красные зачёркивания были мне как нельзя более кстати — теперь я знал, что читать». Страница 87-я. Какая подозрительная небрежность! Немецкие библиотекари должны быть включены в списки бойцов антифашистского сопротивления. Но хорошо, списки. А где брать запрещённые книги? Многие из них «…сохранились в книжных магазинах, на издательских складах и в частных собраниях, и большинство их оказывалось раньше или позже у букинистов, где, разумеется, эти книги нельзя было найти в витринах или на прилавках. Но продавец, если он уже знал покупателя, извлекал эти издания на свет божий, задёшево продавая их…» Страница 88-я. Задёшево — это, конечно, утопия. «…кроме того, у моих родственников и знакомых моих родителей имелись, как было заведено в буржуазных домах, книжные шкафы, а в них немало именно таких книг, вычеркнутых из официальных каталогов». Страница 88-я. И вся эта свобода цвела пышным цветом в нацистской Германии под боком у лучших спецслужб двадцатого века и в отсутствии портативных копировальных аппаратов, телетайпов, факсимильной связи и сети интернет. «Но вот чего я нигде не мог найти — это эмигрантской литературы». Страница 90-я. Ерунда. Из этого затруднительного положения Марселю Райх-Раницкому тоже удалось выйти. Часть эмигрантской литературы, как водится в условиях запретов, публиковала сама национал-социалистическая печать в качестве доказательства каких-то там своих необыкновенных тезисов. А другая часть, поскольку запрет подразумевает деградацию запрещаемого явления, приходила к читателю в рукописном виде. Ужесточится запрет — появятся клинописные таблички. «…Германия в моих глазах — это Адольф Гитлер и Томас Манн. …оба эти имени символизируют две стороны немецкого национального характера, две возможности его проявления. И захоти Германия забыть или вытеснить одну из этих возможностей, это возымело бы губительные последствия». Страницы 96-я и 97-я. Речь по-прежнему идёт о книгах… Национал-социалисты запретили труды Томаса Манна и добились «губительных последствий» — труды Томаса Манна пришлось разрешать с помощью оккупационных войск. Теперь, по логике Марселя Райх-Раницкого, чтобы достичь этого результата ещё раз, необходимо запретить сочинения Адольфа Гитлера. Бедная Германия.

Хорошие учителя: кто они?

Воскресенье, Март 28th, 2010

«…если разделить всех учителей, с которыми я имел дело, на две большие группы, то речь пойдёт не о нацистах и ненацистах. Разделительную линию придётся искать на другом уровне. Одни были аккуратными и сознающими свой долг чиновниками, не более и не менее. …другие учителя тоже не обязательно были вооду-шевлёнными своей педагогической деятельность, тем не менее в них ощущалась сильная страсть». Страница 64-я из воспоминаний Марселя Райх-Раницкого «Моя жизнь», которые на русском языке были изданы «Новым литературным обозрением» в Москве в 2002-м году. В переводе В.Брун-Цехового. «Не обязательно воодуше-влённые» и одновременно «в них ощущалась сильная страсть»: избранные могут позволить себе небрежность. Вторая половина тридцатых годов прошлого века. Берлин. Еврейский мальчик учится в прусской средней школы. Учитель Фриц Штайнек «…испытывал личную благодарность ко всем, кто серьёзно интересовался музыкой, включая евреев. Да, он особенно любил учеников евреев, потому что большинство из них были музыкальны и многие из них играли на фортепьяно или на скрипке. Не припомню, чтобы на его уроках пели нацистские песни». Страница 65-я. Нацистские песни пели в Еврейском союзе бойскаутов Германии, а здесь — гимназия имени Фихте! При этом «…этот учитель музыки был членом нсдап с большим стажем, причём не только попутчиком. Уже в конце 20-х годов он входил в число восторженных приверженцев Гитлера». Страница 66-я. А вот господин «…Хайзингер был единственным из учителей, кто во время занятий постоянно давал понять, что он — ревностный, более того, фанатичный национал-социалист». Страница 67-я. Но при этом «…на оценки, которые ставил Хайнингер, его представления о евреях не влияли. Я всегда получал у него «хорошо», и эта же оценка стояла в моём аттестате зрелости. Лучшей оценки по истории в классе не получал никто». Страница 68-я. Господин Том преподавал в гимназии биологию. В его обязанности входило на уроках по расовой теории производить обмер ученических черепов, и он проводил их таким образом, что расовая теория становилась посмешищем в глазах гимназистов. Предполагалось, что антропометрия должна была показать превосходство нордической расы. Но «…оказалось, что типично нордический, то есть лучший в расовом отношении, череп был лишь у одного ученика — еврея». Страница 69-я. Расовая теория тоже на стороне евреев — ничего не поделаешь. Что же одноклассники, среди которых было немало юных нацистов? «…ни от одного из …соучеников я не слышал хотя бы слова, обращённого против евреев. …откровенно антисемитские высказывания во время занятий не являлись чем-то обычным — во всяком случае, не в этой школе или, по меньшей мере, не в нашем классе…» Страница 69-я, 70-я и 71-я. И это всё происходило в условиях всеобщей антисемитской пропаганды. «…национал-социалисты среди наших учителей относились к нам справедливо». Страница 71-я. Сильно. Как теперь с этой правдой жить?

У евреев не было расхождений с Третьим Рейхом

Суббота, Март 27th, 2010

Расхождения были у Третьего Рейха с евреями. Так, по крайней мере, утверждают Ханна Арендт в книге «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме», которую мне довелось недавно прочесть, и Марсель Райх-Раницкий в книге «Моя жизнь». Издательство «Новое литературное обозрение». Москва. 2002-год. Перевод В.Брун-Цехового. Эту книгу я сейчас читаю. Марсель Райх-Раницкий уверяет, что евреи могли бы примириться со всеми другими преступлениями национал-социалистов, и даже с антисемитизмом, если бы он был направлен против других евреев. «…было немало таких, которые пытались себя уговорить, что антисемитская травля направлена в принципе против евреев — выходцев из Восточной Европы, а не против тех евреев, которые на протяжении столетий жили в Германии. Те, кто воевал во время Первой мировой войны и были награждены орденами, испытывали особую уверенность в том, что с ними ничего не может случиться». Страница 56-я. Антисемитская травля направлена против тех, кто не воевал в Первую мировую войну. Против тех, кто не награждён орденами и медалями. «Можно кратко сформулировать, что годами удерживало евреев от эмиграции, — вера в Германию, поколебавшаяся только после «Хрустальной ночи», «ночи имперского погрома» в ноябре 1938-го года, да и то отнюдь не у всех евреев, живших в Германии». Страница 56-я. Антисемитская травля направлена против тех, кто не верит в немецкую культуру! Мальчишки, пытавшиеся преодолеть возникшую вдруг изоляцию, вступали в Еврейский союз бойскаутов Германии и ходили в походы. «…конечно, мы пели песни, но не еврейские туристские песни, потому что их просто не было. …причём нас нисколько не заботило то обстоятельство, что их автор …был приверженцем нацистов, более того, восхищался ими». Страница 57-я и 58-я. Нас не тронь. Мы восхищаемся немецкой культурой во всех её проявлениях. Идите, лучше, к полякам. Более того, говоря о книге Теодора Герцля «Земля возрождения», Марсель Райх-Раницкий замечает, что «…современное государство евреев сначала было частью немецкой литературы, романом, не особенно значительным в художественном отношении, но имевшим поистине большие последствия». Страницы 58-я и 59-я. Один из руководителей бойскаутов однажды устроил для мальчишек поэтические чтения. Он вышел к ним в военной шинели времён Первой мировой войны и начала читать поэму «Песнь о любви и смерти корнета Кристофа Рильке». «…в седле, в седле, в седле — несёмся вскачь сквозь день, сквозь ночь, сквозь день. В седле, в седле, в седле, в седле. И устала отвага, и велика тоска». Страница 59-я. Немецкая травля направлена против тех, кто не чтит память павших за Родину. Но такой же восторг перед Германией испытывали и восточно-европейские евреи. Ханна Арендт утверждает, что здесь евреи надеялись на то, что немцы преследуют только коммунистов, функционеров, душевнобольных, партизан и цыган. Но не тех, у кого в руках футляр от скрипки. Нееврейское население, конечно, можно упрекнуть в безразличии к судьбе евреев, но его нельзя упрекнуть в особом, уникальном безразличии. Все думают только о себе.

Ревизия

Пятница, Март 26th, 2010

Список чувств, которые я в течение своей жизни чувствовал, но которые в большинстве своём чувствоваться мной перестали. Мимолётные чувства. Но есть в нём и такие чувства, которые я продолжаю чувствовать, хотя и понимаю теперь всю их нелепость. Вот они… 1. Чувство, что мир ограничен горизонтом, небосводом и поверхностью земли. Правда, раньше я жил в одном мире, а теперь перебрался в другой. 2. Чувство, что в пространстве есть пустоты, которые должны были быть заняты людьми, погибшими на войне. Они есть даже в больших городах. 3. Чувство, что время начинается там, где начинается река. 4. Чувство, что история производится в Москве. 5. Чувство, что лето не уходит, а остаётся зимовать под снегом. 6. Чувство, что движущийся объект имеет гораздо большую важность, чем объект неподвижный. 7. Чувство, что люди, которые старше меня хотя бы на год, обладают несравнимо большим знанием, чем я. 8. Чувство, что какие-то силы, — невидимые люди, — поддерживают, охраняют и подбадривают меня. Но они не папа и не мама. 9. Чувство, что непрожитые жизни были потому не прожиты, что были скучны. 10. Чувство, что женщины хранят тайну. 11. Чувство, что найденные в земле патроны и монеты всегда тёплые. 12. Чувство, что раньше зло распространялось с помощью магнитофонных записей. 13. Чувство, что общественные установления носят материальный характер. 14. Чувство, что мир преизобилен. 15. Чувство, что тупики и ловушки — это конструктивно часть жизни. 16. Чувство, что отрицание бодрит духов. 17. Чувство, что всё можно, но лучше этим не пользоваться. 18. Чувство, что русский народ, возможно, выдумка. 19. Чувство, что вот сейчас — вот-вот, сейчас-сейчас, — всё и начнётся. Или закончится. 20. Чувство, что при здоровом слухе можно начать слышать музыку и можно перестать её слышать. 21. Чувство, что можно дожить до какого угодно времени, если захотеть. 22. Чувство, что задача вождей заключается в том, чтобы развлекать меня. 23. Чувство, что любое значение в любой момент может перестать что-либо значить. 24. Чувство, что учителя и препода-ватели представляют на земле высшие силы. 25. Чувство, что волхвы отчаялись. 26. Чувство, что подлинное знание не может быть высказано. 27. Чувство, что из-за убитой ласточки может сгореть хата. 28. Чувство, что нельзя молчать о чём угодно. 29. Чувство, что кругом только родные и близкие. 30. Чувство, что кругом только чужаки. И так далее. А ещё есть чувства, которые мне никогда не пришлось испытать. Надо бы и их тоже ревизовать, но список получится слишком большим.

Брак

Четверг, Март 25th, 2010

Предприятия, производившие немцев, назывались в Германии школами. На немцеделательную фабрику попал в детстве и Марсель Райх-Раницкий, как он о том пишет в своих мемуарах «Моя жизнь». Москва, «Новое литературное обозрение», 2002-й год. Перевод В. Брун-Цехового. Но если другие школьники были предварительно обработаны своими семьями и приходящими учителями в немецком духе, и были готовы к дальнейшей перековке и закалке, то кондиции сырья по имени Марсель Райх-Раницкий были далеки от заданных. Польша, еврейская семья. — Откуда ты, мальчик? — Из Влоцлавека! — Откуда, откуда? Инженер-педагог делает вид, что не может выговорить название городка, дети смеются, Марсель дерзит и получает первую пощёчину. Обработка началась. Вспоминается вопрос, который задавали жертвам нацистов на суде над Адольфом Эйхманом в Иерусалиме: — Почему вы не сопротивлялись? — Ну-ка, Марсель, восстань! «…чтобы интегрироваться и даже достичь уважения, следовало отличаться успехами в учёбе. Задача оказалась не из простых, ведь до тех пор я был всего лишь средним учеником… я отомстил, став лучшим в немецком языке и до самых экзаменов на аттестат зрелости лучше всех успевая по этому предмету…» Страница 31-я. Интеграция не выглядит таким уж сопротивлением. Но Марсель Райх-Раницкий говорит на самом деле не о ней, а о переинтеграции. О сверхинтеграции. Он захотел не просто стать немцем назло одноклассникам, но превзойти их в немецкости, которую он связывал с литературой и языком. Стать сверхнемцем и оттуда, с высоты, посмеяться над соучениками, как они посмеялись над его родиной. Можно было бы думать, что он избрал ложную цель, — стать немцем через профессиональную специализацию, — но другие его рассуждения, например о немецком варварстве, говорят об обратном. Он отделяет немецкое варварство от немецкой культуры. Немецкое варварство — это палка, это концлагеря, это газовые камеры. Немецкая культура — это немецкая литература и немецкая музыка. Но немецкие концлагеря — это тоже немецкая культура. Точно так же, как несказанные общественные туалеты — часть русской культуры. Раскладывая немецкую культуру на две стороны, Марсель Райх-Раницкий конструирует другую культуру, совсем уже не немецкую, но оставляет ей прежнее имя: прекрасный способ вводить немцев в заблуждение в случае, например, вооружённого с ними конфликта. И таким конструированием занимались, по-видимому, многие немецкие евреи. Марсель Райх-Раницкий удивляется тому, что еврейская эмиграции из Германии не росла с годами, хотя расовая обстановка всё время ухудшалась. «Можно кратко сформулировать, что годами удерживало большинство евреев от эмиграции — вера в Германию…» Страница 56-я. Люди создали немецкую культуру — Германию — как чудо-оружие для сопротивления немцам, и сами же облучились. Но и Германия была разрушена. Во всём виноват отк берлинской гимназии имени Вернера фон Сименса. Гимназии имени Круппа. Гимназии имени Маннесмана. Гимназии имени Даймлера. Марсель Райх-Раницкий — школьный производственный брак.

Чувство вины потребителя немецкой культуры

Среда, Март 24th, 2010

Маленький еврейский мальчик едет в Берлин. Первые страницы воспоминаний Марселя Райх-Раницкого «Моя жизнь». Перевод В. Брун-Цехового. Москва. Издательство «Новое литературное обозрение». 2002-й год. Конец двадцатых годов прошлого века. До Второй мировой войны осталось ровно десять лет. Кажется, что уже все понимают, что должно произойти, хотя не говорят об этом. Поляки ненавидят как немцев, так и евреев: они были народом, который хотел избежать участия в новой мировой войне, во всяком случае потому, что, по сложившейся традиции, мировые войны происходят, в основном, на территории Польши. Поляков можно понять. Нужно понять. Таким народом были и русские, которые выворачивались до последнего. Не вывернулись. Внешне семья мальчика ищет спасения от экономических неурядиц у преуспевающих берлинских родственников. Инстинктивно она, конечно, бежит из того пекла, в которое обратится Польша время спустя. Им бы ещё продвинуться дальше на Запад: иногда мигрантам удавалось там спастись. Или уехать в Сибирь, но Сибирь надо ещё вообразить. Бежать необходимо или западнее Востока, или восточнее Востока. Восток, как утверждает Ханна Арендт, в нацистской космогонии, это Польша, Прибалтика, Белоруссия, Украина и западные области России. Семья мальчика выбрала Берлин. Инстинкт самосохранения оформляется как бегство из второстепенных культур в культуру самого высокого разбора. Еврейская культура казалась слишком слабой для спасения, и поэтому маму мальчика, которая заправляла в семье, «…еврейская культура мало интересовала…» Страница 12-я. «Её не интересовало и ничто польское…» Страница 12-я. Польская культура, по её мнению, тоже была слаба. Она выбрала культуру немецкую. Материнскому сердцу не откажешь в предвидении: из трёх совершенно безнадёжных вариантов, она выбрала тот, который таил в себе хоть какую-то надежду. По крайней мере её сын Марсель имеет возможность рассказывать истории своей жизни. И не только из детства. Правда, при ближайшем знакомстве немецкая культура обернулась не вполне тем, что о ней думал мальчик. В первый же день в немецкой школе он становится свидетелем избиения учителем провинившегося ученика палкой. «В Польше-то я не переживал ничего подобного». Страница 27-я. Чтобы как-то успокоить и оправдать себя — это же его культура — Марсель Райх-Раницкий вводит понятие «немецкого варварства». «…в первый же день, проведённый в немецкой школе, я сразу почувствовал нечто такое, что никогда не смог преодолеть полностью… Я имею в виду страх — страх перед немецкой палкой, немецким концентрационным лагерем, немецкой газовой камерой. Короче говоря, страх перед немецким варварством». Страница 28-я. Всё это разговоры в пользу бедных. Немецкая культура, как и всякая другая, едина. Из неё нельзя выбросить никакого варварства без потери качества: выбрасываешь палку и теряешь Людвига ван Бетховена, уничтожаешь концлагеря и прощаешься с «Поршем». И наоборот… Марсель Райх-Раницкий, рафинированный потребитель немецкой культуры. Виновен. И сам это понимает.

А что, собственно говоря, случилось?

Вторник, Март 23rd, 2010

Видит Бог, я не хотел читать книгу о Холокосте. Вообще, не хотел ничего читать о войне, о вооружённых конфликтах, о судах над военными преступниками, о гибели людей, тем более массовой. Лучше бы я прочёл какую-нибудь книжку о каннибализме. Но как поступают издатели? Они не предлагают тебе стопку бумаги, пропитанную кровью и гноем, нет. Они выпускают стильную книжку в мягкой обложке, хорошо склеенную — во время чтения выпали только страницы 313-я и 314-я — хорошо оформленную, с отличными иллюстрациями — и вот уже не только держишь её в руках, не только покупаешь, — пусть и не по начальной, заградительной для антисемитов цене в шестьсот рублей, а по цене на треть меньшей, — но и погружаешься в мрак традиционной европейской жизни. Речь о книге Ханны Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме». Издательство «Европа». 2008-й год. Москва. Перевод Сергея Кастальского и Натальи Рудницкой. Холокост в изложении Ханны Арендт оказался способом описания воору-жённого межэтнического конфликта, при котором требования, страдания и жертвы одной из сторон конфликта замалчиваются. «…Эйхман обвинялся в преступлении против еврейского народа — преступлении, которое нельзя было объяснить никакой утилитарной необходимостью …истребление не было обусловлено желанием захватить территорию, «которую немцы могли бы использовать для колонизации». Страница 410-я. Ханна Арендт приводит множество примеров «утилитарной необходимости» от захвата предприятий до золотых зубных коронок, а колонизовать можно и комнату в коммуналке. Из любого военного конфликта, таким образом, можно сделать Холокост. По крайней мере, война — это геноцид здоровых половозрелых мужчин. Ханна Арендт поставила под сомнение расистский характер Холокоста. Несмотря на взаимную расистскую риторику, участников конфликта не раса разделяла, а что-то другое. Ханна Арендт говорит о разделении евреев на своих и чужих, на местных и пришлых, на граждан и неграждан, на укоренившихся и мигрантов. На Западе досталось прежде всего мигрантам, негражданам, чужим. А были они евреями с Востока. Пострадало в большинстве своём именно еврейское население восточной части Европы, включая и тех, кто сумел перебраться на Запад и вроде бы обезопасить себя от будущих военных действий. Ханна Арендт говорит о том, что в борьбе против евреев, за исключением англосаксов и Советского Союза, участвовала вся Европа. Хотя немцы могут быть недовольны своими союзниками, как и евреи своими, Холокост был общеевропейским делом. Демонизация Освенцима ничего не отнимает у Холокоста как военного конфликта. Любое поле боя — это Освенцим. Да, во время Холокоста использовалось новое оружие, например газовые камеры. Оружие страшное, но сложно увидеть в нём какое-то новое покушение на человечество по сравнению даже с разрывными пулями. Война — она и есть война. Но победители спустя шестнадцать лет после своей победы изловили одного из бывших солдат противника и казнили его. Суд был неправедным. Приговор — бесчеловечным. Так я понял Ханну Арендт.

И пришёл телезритель…

Понедельник, Март 22nd, 2010

Послесловие, значит. Невозможно оставить книгу Ханны Арендт «Банальность зла: Эйхман в Иерусалиме» без послесловия. «…чтобы как-то объяснить то, что написано в этой книге, предпринимались попытки анализа психологических особенностей самой Арендт, об этом уже тоже много написано». Страница 421-я. Издательство «Европа». Москва. 2008-й год. Перевод Сергея Кастальского и Натальи Рудницкой. Послесловие, которое ввергает читателя прямо в тоталитарный ад. Автор Эфраим Зурофф. Понимаем, понимаем. Здоровый человек не мог написать такую книгу. «…отношение Арендт к предмету разговора не оставляет сомнений в её образе мыслей. Её книга, к сожалению, пронизана пренебрежением к жертвам холокоста и их лидерам (лидеры жертв холокоста!), к государству Израиль, к самому процессу. И хотя к Эйхману она тоже не испытывает никакого уважения, порою он всё же пробуждает у Арендт нечто вроде сочувствия к человеческим слабостям». Страница 421-я. Думаете, Ханна Арендт фашистский прихвостень? Что-то в этом есть. «…её язвительные, абсолютно клеветнические высказывания в адрес евреев …и в особенности их лидеров — куда более серьёзный недостаток, даже провал её книги. …подобная характеристика роли еврейских лидеров Европы во время Второй мировой войны абсолютно оторвана от контекста и не отражает реалий жизни евреев во время холокоста. Прежде всего, без внимания оставлен куда более серьёзный феномен, который в значительной степени повлиял на судьбу европейских евреев — активное сотрудничество с нацистами нееврейского населения почти всех европейских стран…» Страница 420-я. А что там лидеры жертв Холокоста? …а вот нееврейское население… а лидеры… а нееврейское население… И «…ещё об одном моменте… Ханна Арендт, несомненно, была блестящим политическим философом… К сожалению, её исторические исследования периода холокоста не соответствуют уровню её познаний в выбранной ею области философии, что в конечном счёте привело к теориям и утверждениям не только неточным, но чрезвычайно обидным и оскорбительным как для жертв, так и для тех, кто остался в живых». Страницы 420-я и 421-я. Где истина? Где обида? Короче говоря, Ханна Арендт нездорова психически, политически неблаго-надёжна, профессионально непригодна. Но это не главное. Ханна Арендт видела процесс своими глазами. Эфраим Зурофф видел его по телевизору. «…что касается меня лично, тот этот апрельский день 1961 года, когда мама усадила меня перед телевизором.., остался одним из самых ярких воспоминаний детства. Я помню, как она сказала: «Ты должен это видеть. Израиль схватил одного из самых главных преступников холокоста… Суд начинается сегодня». Впечатление, которое произвела эта сцена на еврейского мальчишку… трудно переоценить. …тогда в нашей семье впервые заговорили о холокосте…» Страница 417-я. Американская еврейская семья. Есть погибшие во время войны. Шестнадцать лет ни слова о Холокосте. Вдруг показали по телевизору, что Холокост существует… вот он, на скамье подсудимых! По-настоящему начинаю бояться телезрителей.