Archive for Февраль, 2010

Все государства делают это

Пятница, Февраль 19th, 2010

В вещах погибших людей находят компроментирующие предметы. Ну вы знаете… в ворохе истлевшей в огне одёжды отыщется кило кокаина, а в сплющенном железнодорожном вагоне — чемодан с героином. Кокаин печёный. Героин прессованный. В этом контексте можно понять знаменитую фразу из романа «Мастер и Маргарита» Михаила Афанасьевича Булгакова: «…да, человек смертен, но это было бы еще полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен, вот в чем фокус!» Потому что для честного обывателя нет ничего желаннее внезапной смерти — так меньше мороки. В этом смысле вещи погибших государств, а особенно вещи внезапно погибших государств, тоже полны открытий и разоблачений. Несколько десятилетий назад неожиданно пала Германская Демократическая республика. В хламе, оставшемся после неё, нашлось много любопытного. Из одного лишь, наверное, человеколюбия обнаруженные находки не следовало выставлять на погляд, но падшую очень многие не любили. И выставили. «…Западу, видно, мало показалось одной только материальной победы…» Страница 314-я: Гюнтер Грасс в главе «1992» рассказывает о священнике, который недавно выступал за раздачу богатств, накопленных госбезопасностью, а теперь едет выслушивать и утешать людей этими богатствами травмированных. Хорошо информированные тоже плачут. И ещё как плачут! «Моё столетие». Издательство «Амфора». Санкт-Петербург. Перевод С.Л.Фридлянд. Но выясняется, что бывшие восточные немцы упрекают сотрудников безопасности не в том, что они делали свою работу, — потому что они везде делают свою работу, — а в том, что они делали её слишком хорошо. И до самого конца. «…они слишком тщательным хранением папок с делами отдали на растерзание Западу и без того ущемлённое в своих правах население Востока. …они и в самом деле совершили большую ошибку, упустив возможность защитить добросовестно заблуждающихся агентов, в том числе и членов собственной семьи, путём своевременного уничтожения отчётов и анкетных данных…» Страница 313-я. Социально безответственные спецслужбы! А Запад не сообразил «…какая бомба с часовым механизмом… надо было на длительный срок закрыть… Лет, скажем, на двадцать». Страница 313-я и 314-я. А, собственно говоря, почему Запад должен обо всём думать? У него и дома забот хватает. Взгляните, например, на американского поэта Чарльза Буковски: пропойца, сочинитель мерзких стихов, сотрудник левой газетёнки. «…с 1970 года, когда Буковски бросил работу на почте, — его со всей очевидностью и так собирались уволить: фбр собрало досье, в котором фигурировали его «непристойные» публикации в прессе литературного андеграунда и «длительные прогулы», — он стал «профессиональным писателем»…» Страница 10-я в его книге «Интервью: Солнце, это я». Перевод Максима Немцова. «Азбука-классика». 2010 год. Что же предлагают несчастные восточные немцы? Бросить без присмотра Чарльза Буковски и спасать их от эксцессов демократии? Смешно. Чарльз Буковски дороже.

Знайте

Четверг, Февраль 18th, 2010

Книги похожи на бродячих собак. Привязчивостью. Не скажешь слова — не уходят. Вот прочитан роман Гюнтера Грасса «Моё столетие». Издательство «Амфора», город Санкт-Петербург, год 2009-й, перевод С.Л.Фридлянд. Всё, прочитан, иди отсюда! Иди, иди! Не уходит. Надо ещё сказать. Роман Гюнтера Грасса разбит на сто глав согласно количеству годов в двадцатом веке, начиная с главы «1900» и заканчивая «1999». Стоглав. Без предисловий и послесловий. Издатели разместили в конце книги небольшой, очень поверхностный словарь, который среднего читателя, — меня, то есть, — не спасает. Недавно мне посчастливилось прочесть книгу интервью Тома Уэйтса, так там в конце книги дан огромнейший, едва ли не на тысячу слов, словарь. Его отдельно можно издать. Там — один музыкант, здесь — сто лет огромной страны. Дискриминация. В каждой главе романа есть свой рассказчик, но к концу книги он всё чаще становится похож на Гюнтера Грасса. Некоторые главы объединены одним рассказчиком и одним событием. Например, главы с «1914» и по «1919» рассказаны безвестной журналисткой, которой удалось организовать встречу Эрнста Юнгера и Эриха Марии Ремарка. Правда, судя по некоторым моментам, такой встречи никогда не было. Главы с «1939» и по «1945» рассказаны бывшим фронтовым журналистом. Романное время устроено сложно: не каждя глава рассказывает напрямую о том годе, в честь которого названа, но рассказывает о некоем событии, которое проходило позже или раньше года-именинника, но с ним каким-нибудь образом связано, часто посредством мелких, незначительных деталей. Мелких — так сейчас кажется. Роман мог быть разбит на две части: «Первая половина двадцатого века» и «Вторая половина…» Но и так хорошо видно, что есть две Германии, каждая из которых прожила только полвека. В первой части века Германия бурлит, кипит и безумствует, она полна надежд, идей и сил. Одна из линий: Гюнтер Грасс рассказывает, как идёт развитие военных головных уборов, которое в итоге привело к созданию шлемов для двух немецких армий, а затем прервалось. Вторая по времени Германия полна сожалений, воспоминаний и ностальгии. За пределы национальных границ не высовывается. Своё место знает. Сказать никому ничего не может. Вокруг неё поля, заминированные обидами и непониманием. Основное занятие страны — выборы. Весь немецкий гений уходит в демократические процедуры: в эрзацы творчества. В середине века умирает мать автора. Её смерть читается на уровне символов: Германия делится на живую и если не мёртвую, то тяжко прибитую. Но в последней главе мать Гюнтера Грасса возрождается. Из пепла. Она ещё стара и слаба, но тот, кто знает секрет возрождения, найдёт и секрет вечной юности. Гюнтер Грасс политически ангажирован, но его социальная демократия или не его христианская социальность — это всё спорт. Есть вещи более серьёзные. Месседж романа «Моё столетие»: у немцев теперь есть мама.

Летом. В Советском Союзе

Среда, Февраль 17th, 2010

Велик был советский кузнечик. Картузом его надо было брать. А уж из картуза только руками — делать нечего. В ладони не умещался: с одной стороны голова торчит, с другой — лапы. Сильный такой — руку выворачивал. Не держишь его, а борешься с ним. Армрестлинг с кузнечиком. Дашь слабину, ладонь раскроешь и всё — лови заново. А стрекозы советские? Красивые они были, тонкие и длинные как топ-модели. Или как самолёты. Со слюдяным шорохом полетит такая на тебя — голову в плечи вжимаешь. Страшно, как бы в лоб не получить. И глаза у них были с переливом и глубиной. А советские хрущи какие были! Майские жуки, то есть. Выйдешь поздно вечером на луг, услышишь ровное, спокойное гудение с небольшим надломом и вытянешь руку. Майский жук ударялся прямо в ладонь. Хватаешь добычу и прячешь в коробку из-под конфетного ассорти. Наутро коробку открываешь, любуешься его усиками с веерами на концах и отпускаешь. А ещё пчёлы. Пчёлы — это жертвователи. Не знаю с кем их ещё можно сравнить. Саможертвователи. Пока пчела сидела на цветке, надо было изловчиться, сжать её крылышки и ею себя ужалить. Если в пятку — ничего не почувствуешь. Надо в руку между указательным и большим пальцами с тыльной стороны. И больно, и без отёка. Потом смотришь как она умирает. Не знаю, зачем это надо было делать. Может быть, это были инициации. Вообще, в Советском Союзе много было насекомых и схожей с ними мелочи. О многих из них у меня сохранились воспоминания. Когда растёшь с кем-нибудь бок бок, то многое накапливается и хорошего, и плохого. Но больше — хорошего. Не все насекомые могут сказать это обо мне… Вот, например, уховёртки… на них хорошо голавли брали… Конечно, советское лето не надо идеализировать. Были в нём теневые стороны, особенно в позднем советском лете. Помню как однажды возник шепоток: идут, идут. Кто идёт? Чего хочет? Что делать? Вот уже кто-то их видел. Вот они уже за речкой. Может быть, пронесёт? Как бывает с дождями, везде льёт, а у нас ни капли. И вдруг, вот они! Сначала жирные красные личинки, а потом явились и собственной полосатой персоной. И давай жрать хлеб наш второй, а, может быть, и первый. Беда. Америка дала нам картошку, Америка её и заберёт. От страха перед колорадским жуком теряли голову. Одна бабушка вспомнила об американских родственниках. Написала им письмо: как быть? Получила ответ: «…очень просто. Возьмите одну часть…» Но дальше текст был вымаран цензурой. До свидания. Пишите ещё. Приезжайте к нам в Колорадо в отпуск. Вот, бабушка, тебе и второй фронт. А враг как будто был общий. Но потом и он измельчал.

Три новые книжки

Вторник, Февраль 16th, 2010

В книжном магазине открыл книгу Марселя Райха-Раницкого «Моя жизнь» и на первой же странице обнаружил имя Гюнтера Грасса. Пришлось купить за 160 рублей, хотя это немалые деньги даже по нынешним временам. Издательство «Новое литературное обозрение», Москва, 2002-й год. Перевод В.Брун-Цехового. На странице 273-й Марсель Райх-Раницкий пишет о последних днях войны: «…мы добровольно пошли на военную службу, вступив в польскую армию. Она находилась под советским командованием, то есть была частью Красной армии. Сегодня это решение трудно понять. …мы просто считали своей само собой разумеющейся обязанностью по меньшей мере под конец войны способствовать борьбе против тех, кто убил наших близких и мучил нас. Определённую роль могло играть при этом и то обстоятельство, что в армии можно было получить пропитание и форму». О какой сложный, двухслойный — трёхслойный! — писатель. Сколько оговорок, недомолвок, двусмысленностей, подмигиваний на протяжении всего лишь одного полу-абзаца: …трудно понять …определённую роль …и то обстоятельство. Две тысячи второй год на дворе (стоял), пятьдесят семь лет прошло со времён войны, а человек до сих пор извиняется за работу на русских. Что за дикие нравы царили в Западной Европе? Даже в свободной отчасти Германии. Надо будет посмотреть в чём дело: не внедрилось ли в плоть немецкой послевоенной литературной критики какое-нибудь инородное тело? Кроме этой купил ещё книгу Алена де Бенуа «Против либерализма: к Четвёртой политической теории». Санкт-Петербург, издание «Амфора» совместно с тид «Амфора», 2009-й год. Переводчиков много. 382 рубля!!! Почему тогда купил? Название заинтриговало. Против либерализма, да. Я, вообще-то, встречал в жизни немало либералов, всё это были люди замечательные, и поэтому вот так сразу не могу понять, что против них имеет кто-то из Бенуа. Гюнтер Грасс прочитан. Завтра начну Чарльза Буковски. Потом Ханну Арендт. Потом Марселя Райха-Раницкого. Потом Алена де Бенуа. Всё в порядке поступления. Потом «Историю Древнего Рима» Александра Леонидовича Смышляева. Первый том. «От Ромула до Гракхов». Сегодня получил в подарок с автографом автора. Не верю своему счастью. Москва, Русский фонд содействия образованию и науке. Москва, 2007-й год. Каждую главу здесь автор завершает кратким резюме — вот таким, например: «…через полвека после того, как римляне объявили себя защитниками греческой свободы, Греция утратила её последние остатки». Страница 80-я. Да, грустное, наверное, будет чтение.

Завещание двадцатого века

Понедельник, Февраль 15th, 2010

Людей слишком много — вот главный урок двадцатого века. Всё в нём направлено на борьбу с их избытком и борьбу напрасную. Урбанизм, индустрия, экологические и эсхатологические движения, техногенные катастрофы, войны, промышленность противо-зачаточных средств, геноцид, экономические кризисы, человеко-ненавистнические идеологии, радиационное загрязнение, организованные эпидемии, организованная преступность, террор, массовая проповедь счастья — каких только способов не придумано для борьбы с человеком. Что же мы видим на входе в двадцатый век и на выходе из него? Человек продолжает размножаться. Те катастрофы, которые человек пережил за последние сто лет, поражают воображение исключительно абсолютными цифрами. Но относительные цифры потерь ничтожны — они составляют проценты, а то и их доли от общего числа населения. Они ни в какое сравнение не идут с эпидемиями и войнами прошлого, которые подчас стирали с лица земли целые народы и страны. Ничего подобного в двадцатом веке не произошло. Социальные и этнические группы, которые больше всего говорят о своих страданиях в двадцатом веке, живы, здоровы и процветают. Двадцатый век — за исключением некоторых территорий, вроде России, — проиграл битву с чрезмерным размножением людей. Однако идея осталась. То, что не получилось при помощи радио, сети железных дорог и газовых камер, должно получиться при помощи новейших достижений науки и техники. Ещё более новейших. Русские на собственном опыте испытали безобидные на первый взгляд социальные технологии, типа демократии и приватизации, которые привели к исчезновению миллионов людей. При этом никого не пришлось волочить в Бухенвальд. И никому нельзя предъявить никаких обвинений. Не нужно об этом сожалеть: будущее за молодыми, мобильными, активными, лёгкими на подъём народами, к которым мы теперь, после гибели большого числа старых, беспомощных и больных сородичей, несомненно принадлежим. Если бы народы стартовали сегодня с нулём на национальном счёте, русские могли бы дать фору любому из этносов. Пусть на чей-то пристрастный взгляд, с нами поступили грубо, но теперь наши прошлые потери — это наши будущие преимущества. А вот европейцам, я уж не говорю об остальных народах, только предстоит пройти этот путь. Конечно, путь высоких технологий. Один из собеседников Гюнтера Грасса — по-видимому, реальный учёный, — говорит в романе «Моё столетие»: «…задачей биоэтиков стало бы также регулировать увеличение населения Земли, на практике — сократить его. …следует задаться вопросом, какую часть человеческой наследственной субстанции надлежит развивать в смысле биоэтики, а какую надо бы или вообще необходимо устранить. Всё это требует определённых решений и долгосрочного планирования. Ради бога, никаких срочных программ, хотя, как известно, приостановить развитие науки невозможно». Страница 333-я. Издательство «Амфора». 2009-й год. Перевод С.Л.Фридлянд. В общем, никаких зондеркоманд. Но холокост у нас впереди.

Немцелюди, франколюди, англосаксолюди и прочие кентавры

Воскресенье, Февраль 14th, 2010

Немцы преследуют меня, но не столько немцы-люди, сколько немцы-ангелы, немцы-боги, немцы-изверги, немцы-гении. Недавно был у меня Свен Лагер, сейчас — Гюнтер Грасс, на очереди — Чарльз Буковски, который отчасти немец, а там дальше — Ханна Арендт. Купил сегодня её книгу «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме», издательство «Европа», 2008-й год, 400 рублей. Пропаганда, — а большая часть ежедневной информации, которую я потребляю, есть пропаганда, — стремится к редукции человеческого или, точнее, обыденного. Если не говорить о случаях самой топорной и оголтелой пропаганды, редукцию обычно не замечаешь. Но отсутствие человеческого постепенно накапливается — то, чего нет, по-видимому, может переполнять чашу, — и вдруг ясно видишь: не люди! Немцев меришь собой, то есть тем, о ком тебе известно наверняка, что он человек. И немцы совершенно с тобой не схожи. Ты знаменитый автор знаменитых романов? Нет. Ты вот этот прекрасный футболист, так ловко проталкивающий мяч в ворота? Нет. Ты человек, который в течение десятилетий, ведёт запись семейных расходов и доходов? Нет. Ты изобрёл газ «циклон б»? Нет. Или, если вспомнить о книге Ханны Арендт, ты участник трагических исторических событий? Нет. Обычно участникам новостей приходится чрезмерно радоваться или отчаянно страдать, а тебе — нет. Трудно представить срочную новость о немце, который вернулся с работы, полежал на диване, посмотрел телевизор и заснул до следующего рабочего дня. Но эта новость могла бы сделать немцев людьми в моих глазах. Роман Гюнтера Грасса «Моё столетие», который я сейчас читаю, тоже не потворствует ни человеческому, ни обыденному. Издательство «Амфора», 2009-й год, Санкт-Петербург, перевод С.Л.Фридлянд. Но всё-таки это роман, а не газета. И в нём есть вкрапления человеческого. Два-три вкрапления, может быть. История любителя грибов, который даже после чернобыльской катастрофы не отказался от охоты на них. Дети уже сдали его в дом для престарелых, но своего увлечения он не бросил. «Жарю я их в кухонной нише, для себя и для некоторых других стариков, которые уже плохо ходят. Все мы давно разменяли восьмой десяток, так что какое нам, в конце концов, дело до цезия, спрошу я вас, когда наши дни и без того сочтены». Страница 293-я. История пожилой и больной женщины, которая полностью отдалась телевизионным сериалам и рекламе. «…с «Нутеллой» мне приходилось иметь дело уже в шестидесятых, когда все наши дети требовали, чтобы им мазали на хлеб эту сладкую замазку, которая, по-моему, выглядит как сапожный крем…» Страница 290-я. Подлинные человеческие истории. Чтобы немного сгладить впечатление от них, один из героев романа заметил: «…немцы… вполне нормальный народ, как, скажем, французы, англичане да и янки тоже…» Страница 317-я и 318-я. Народы, может быть, и нормальные. Но, как свидетельствует Гюнтер Грасс, люди среди них тоже встречаются. Старики, например.

Противорадио

Суббота, Февраль 13th, 2010

Радио — средство массовой коммуникации более тоталитарное даже, чем телевидение. У телевидения есть по крайней мере зазор между звуком и изображением, в котором может застревать не истина, конечно, но сомнение. Разноголосица ослабляет тотализирующий эффект радио, но полностью его не отменяет. А уж если на страну приходится только одна или две передающих станции… Гюнтер Грасс много раз поминает радио в романе «Моё столетие», который увидел свет в издательстве «Амфора» в 2009-м году в Санкт-Петербурге. Перевод С.Л.Фридлянд. Радио заставляло миллионы людей одновременно испытывать схожие эмоции во всех уголках страны. Сейчас, в условиях избытка генераторов промышленных эмоций, в это трудно поверить, но чувство общенационального единения, которое возникало тогда, в тридцатых годах прошлого века, благодаря радио, было подчас настолько сильным, что пугало даже тех, кто был как будто в нём заинтересован. Во время проведения в 1936-м году Олимпиады в Берлине в немецких концентрационных лагерях радио слушали заключённые и охранники. «…при объявлении первых результатов финальных состязаний аппарат вкрутили на полную мощность, так что громкости хватало и на весь апельплац и на соседние стройки, многие из нас могли собственными ушами могли слышать про дождь медалей…» Страница 119-я. «…когда по радио сообщили о второй золотой медали…», один из заключённых решили порадоваться ей вместе с эсэсовцами. И был наказан за это пятью десятками приседаний. «…если бы я тоже принялся громогласно ликовать, это окончилось бы более суровым наказанием… потому что я был политический… хотя …я вполне мог про себя ликовать по поводу этой победы, как и всех дальнейших немецких побед… Несмотря на запрещённые проявления радости… во время Игр нельзя было полностью избежать спонтанного сближения между заключёнными и охранниками… все, кто оказался неподалёку от громкоговорителя, ликовали: два эсэсовских унтершарфюрера… зелёный (то есть уголовный) капо… и я, среднего ранга функционер компартии…» Страница 120-я и 121-я. Немецкое нацистское государство было заинтересовано в единстве народа, но не в полном. Должен был сохраниться минимум разнообразия в эмоциональной сфере, поэтому части народа под страхом наказания запрещалось ликовать вместе с остальными. Двадцатый век полон историями людей, которых, несмотря на их стремление быть вместе со всеми, — принести пользу.., послужить на благо.., — нарочно и внешне без всякой причины от единства отсекали. За что? — спрашивают эти люди. За что? — самый популярный вопрос прошедшего века. Что-то надо противопоставить объединяющей силе радио: кто-то должен не ликовать со всеми для развития, для движения, для безопасности.

Распяднадцатирённость

Пятница, Февраль 12th, 2010

Немец, работавший на немецкую разведку, и хорошо работавший, вплоть до того, что ему удалось стать секретарём главы немецкого государства, сидит в немецкой тюрьме по обвинению в шпионаже в пользу немецкого государства при том, что двойным агентом он не был. Загадка? Нет. Битва ископаемых тиранозавров гдр и фрг — если эти странные аббревиатуры могут хоть что-нибудь ещё сказать современному человеку. Две немецкие команды встречаются на чемпионате мира по футболу, а наш немецкий герой, получив возможность смотреть тюремный телевизор, радуется забитому голу. Издательство «Амфора», перевод С.Л.Фридлянд, роман «Моё столетие», Гюнтер Грасс. Название главы точно соответствует году, в который произошла вышеуказанная встреча. К концу романа Гюнтер Грасс делается всё более сентиментален, дидактичен и, не побоюсь этого слова, педагогичен. Видно, внуки автора научились читать дедушкины опусы и задавать вопросы, а тут уже не до вольностей. Но боль Гюнтера Грасса не утихает. «…когда маленький, шустрый Мюллер на сороковой минуте чуть было не вывел вперёд команду фрг, но угодил в штангу, я едва не заорал «Гол, го-ол!», едва не пришёл в экстаз и не вознёс хвалу у себя в тюремной камере преимуществам западного государства…» Страница 249-я. Но на семидесятой минуте Юрген Шпарвассер «…принял мяч на голову, пронёсся мимо Фогтса, этого крепкого парня, сделал статистом и Хёггеса и вогнал в сетку ворот уже неподвластный Майеру мяч». Страница 250-я. Да, знакомые всё имена. «…1:0 в пользу Германии. Какой Германии? Ну да, я ревел у себя в камере: «Гол! Го-ол!», но в то же время меня удручал проигрыш другой Германии». Страница 250-я. Не позавидуешь немецкому тайному агенту. «…это было чувство, подчинённое германской раздвоенности, и следование ему было двойным долгом». Страница 248-я. «…возникло ощущение, будто тебя разрывают на части. …я увидел себя несобранным и, так сказать, расколотым». Страница 249-я. Но раздвоенность в клиническом своём изводе — вещь отчасти излечимая, а уж в политическом и немецком — почти искоренённая. А встречался ли кто-нибудь из практикующих психиатров с распяднадцати-рённостью, которой страдают очень и очень многие, но, придавленные пропагандой, боятся в ней признаться? Вот мне, например, ни разу не удалось получить настоящее спортивное удовольствие от футбольных встреч наших с нашими бывшими. Какое может быть удовольствие, если твоя команда всё равно проиграет? Только сидишь и думаешь: какая гол-машина могла бы получиться, если бы этого грузина поставить сюда, этого украинца туда, а этого белоруса в ворота. А когда заряженный комментатор куражится по поводу того, что наш лыжник обошёл казахского лыжника, хочется просто встать и ему… Нет, это уже будет другая клиника. Отделение с охраной и с решётками на окнах. Почти как у немецкого агента.

«…просто боязнь прослыть доносчиком…»

Четверг, Февраль 11th, 2010

Донос — первое условие существования демократии. Гюнтер Грасс в главе «1972» описывает случай доноса. Роман «Моё столетие», Санкт-Петербург, 2009-й год, перевод С.Л.Фридлянд. Да, в германской литературе, несмотря на широкое распространение демократии, донос ещё может вызвать драму. Деятельница левого движения попыталась укрыться от полиции у своего товарища, школьного учителя, неоднократно заявлявшего о своих левых взглядах. Да, левых, но не настолько левых, чтобы опасаться полиции. А вот у той, которая просила об убежище, были не только левые взгляды, но ещё и левые пистолеты и бомбы. Учитель немного поволновался на их счёт и донёс. Волнения его при этом носили чисто политический характер: он донёс на своих политических сообщников, и таким образом, себя из их числа исключил. Может быть, он не левый, а? «Нет, — заявляет впоследствии учитель в одном интервью, — именно так я и должен был поступить. …и однако же …у меня возникло какое-то неприятное чувство. Ведь раньше, до того как она принялась за свои бомбы, я часто был с ней одного мнения». Страница 242-я. Изрядную сумму, полученную за донос от государства, он собирался израсходовать на адвоката для тех, на кого донёс. Некий безымянный рассказчик, а может быть, сам Гюнтер Грасс на это замечает: «…я бы на его месте так не поступал. Жалко такую уйму денег. …пусть он лучше раздаст деньги по школам, по своей и по другим, в пользу социально незащищённых, о которых он так печётся. Но кому бы он ни отдал свои деньги, настроение у него всё равно не улучшится. …потому что до конца дней он останется тем человеком, который набрал номер 110…» Страница 243-я. 110 — это телефон полиции. Глава «1972» — явная отсылка к знаменитому разговору между Ф.М.Достоевским и А.С.Сувориным, состоявшемуся 20 февраля 1880-го года, через несколько дней после терракта в Зимнем дворце, который унёс жизни нескольких десятков человек: «…пошли ли бы мы в Зимний дворец предупредить о взрыве, или обратились ли к полиции, к городовому, чтоб он арестовал этих людей? Вы пошли бы?» — «Нет, не пошел бы»… «И я бы не пошел. Почему? Ведь это ужас! Это преступление. Мы, может быть, могли бы предупредить. …я перебрал все причины, которые заставляли бы меня это сделать. Причины основательные, солидные, и затем обдумал причины, которые бы мне не позволяли это сделать. Это причины — прямо ничтожные. Просто боязнь прослыть доносчиком…» Ничтожная причина, разделяющая народы! Русские 1880-го года, живущие в начатках демократии: уж лучше умереть, чем жить доносчиком. Немцы 1972-го года, живущие в демократии, пусть и навязанной: лучше, конечно донести, чем умереть, но всё равно стыдно. И есть жители подлинно демократических стран, где нет ни доносчиков, ни доносительства, но есть лишь ответственные граждане и прозрачность.

Название этого поста не согласовано в надлежащем порядке

Среда, Февраль 10th, 2010

Если бы не хард-рок, о двадцатом веке нельзя было бы сказать ничего хорошего. В 1970-м году две немецкие девушки открыли для себя современную музыку. Глава «1970», естественно. Роман Гюнтера Грасса «Моё столетие». Издательство «Азбука», 2009-й год, перевод С.Л.Фридлянд, Санкт-Петербург. Они, правда, открыли ещё и героин, который шёл с хард-роком в комплекте, поэтому девичьему увлечению посвящена Гюнтером Грассом только одна глава. «…само собой, Боб Дилан. Но и Сантана. И «Дип Пёрпл». А больше всего нам нравилась группа «Пинк Флойд». …а вот Уши (это имя), та предпочитала группу «Степной волк». Тут она прямо из себя выходила…» Страница 235-я. Ничего удивительного. Удивительно то, что я в свой подростковый черёд, живя в тоталитарном государстве и не находясь в спекулянтской, музыкальной или околомузыкальной среде, всю эту музыку слушал. Я мог бы себя похвалить, указав на своё упорство, жажду истины, антигосударственный задор и так далее, но, к сожалению, ничего этого у меня не было. Я просто слушал эту музыку. С этой музыкой почти не были связаны идеологические запреты, но был связан запрет предпринимательства. Слушать можно, торговать нельзя. Государство блюло авторские права, я так думаю. Советские рок-группы тоже никогда не были отягощены идеологией в том смысле, что воспринимались как ещё один изыск социалистического реализма, и только. Точнее, ещё одна форма единого, пусть и много-национального, советского искусства. Сказанное верно только в отношении меня и литературы, меня и кино, меня и живописи. У всех свой путь в искусстве, да. Однажды я попал на выставку художника, фамилию которого позабыл. Название она носила проверенное: «Шестьдесят лет в строю» — что-то вроде того. Названия картин были соответствующие: «Заливка бетона в основание плотины», «Фундамент застыл» и так далее. А на полотнах были изображены кубы, параллелепипеды, пирамиды — мощные, устойчивые, упёртые. Иногда, для отвода глаз, где-нибудь в уголке маячил контур человека или автомобиля. Назови художник свои картины композициями и присвой номера в стиле Василия Кандинского и… дальняя дорога. Или на запад, или на восток. В общем, живописать можно почти всё, что угодно, но нельзя называть, потому что название уже есть — соцреализм. Да и зачем кому-то отдельные названия — торговать-то нельзя. Сейчас торговать уже можно. Социалистический реализм распался на много-много «измов» и, если когда-нибудь кто-нибудь спросит — «Где же ваш хвалёный соцреализм?» — ответить будет нечего. С другой стороны, всё современное буйство названий, направлений, концепций, как в живописи, так и повсюду, завтра, будет охота, в три минуты переименуют в социалистический реализм. А лидеры актуального искусства получат Ленинские премии и займут места в президиуме съездов. Свобода названий. Несвобода названий. Вот и все дела. Но серьёзные.