Archive for Февраль, 2010

Ну как там у вас, на дне?

Воскресенье, Февраль 28th, 2010

А что? Дно тоже подвержено изменениям, здесь тоже идут процессы модернизации и реформирования придонных отложений. Прогресс уже добрался до сапропеля. Всюду жизнь. «…чем нынешнее дно отличается от того, что было при вас?» — спрашивает журналист великого писателя Чарльза Буковски, благодарного, между прочим, читателя книг Максима Горького. Чарльз Буковски. «Интервью: Солнце, вот он я!». Издательство «Азбука-классика». Санкт-Петербург на Неве. 2010-й год. Перевод Максима Немцова. Требуется, конечно, определение «дна» для лучшего понимания ответа, но и так можно кое-что понять. «…теперь всё гораздо хуже с наркотиками, больше безработицы, меньше сочувствия к бездомным, да и выходов у них не так много. Поэтому всё гораздо печальнее. В моё время было весело. Знаете, загулять в трущобы на пару недель. Оттуда можно было выскочить. Теперь же на дне оказываются и женщины, и целые семьи, и там наркотики, и эти люди друг друга убивают… А в моё время там просто мужики, знаете, пили вино. И некоторые таким манером прекрасно проводили время: им казалось, это приключение. …теперь же …на дне оказываешься просто потому, что больше тебе нигде нет места. …Раньше для тех, у кого нет профессии, возможностей было больше. Если человеку хотелось работать, он, в общем, мог пойти на фабрику или устроиться на какую-нибудь неквалифицированную работу. Теперь таких возможностей больше нет. Все автомобильные заводы закрылись. Всё просто взялось и закрылось. Одни «Макдональдсы» и быстрое питание. Так называемая сфера обслуживания, которая не нанимает население [в центре города]». Страницы 336-я и 337-я. Эти слова Чарльз Буковски произнёс в 1990-м году. В пригороде Лос-Анджелеса. А такое чувство, что они были написаны кем-то из русских и напечатаны в «Литературной газете». У Америки были свои девяностые годы? В результате развития производительных сил и совершенствования производственных отношений бедные становятся беднее, несчастные несчастнее, а больные больнее. Отлично. «Вы могли бы что-нибудь посоветовать тому, кто оказался на дне?» — продолжает журналист. «…нет, я бы только сказал: «Если нужно тепло, бери лучше вино, а не наркотики, да и то старайся растянуть». Страница 337-я. Растянуть. «Смаковать» сюда не подходит. Вот и я тоже хотел растянуть книгу Чарльза Буковски на месяц-другой, и да, вроде бы сначала держишь себя в руках, наслаждаешься каждым глотком, а потом: эх… И смотришь с сожалением на прочитанную книгу: зачем я это сделал? Я мог бы с ней дожить до мая. Цитата о «дне» приведена здесь только для того, чтобы дать мне возможность выразить сожаление о быстро прочитанной книге. Цинизм, да. В 1993-м году Чарльз Буковски перестал давать интервью. В 1994-м он перестал писать. Писать и жить означало для него одно и то же. Да, а ещё он бросил пить.

Список Буковски

Суббота, Февраль 27th, 2010

Основной текст книги Чарльза Буковски «Интервью: Солнце, вот он я!» заканчивается на 365-й странице. Не дочитал, но заглянул. Вам это ничего не напоминает? А начинается на седьмой! Тоже ничего? Это год нашей эры! От православного Рождества и до тридцать первого декабря. Год, уложенный в одну книгу! Где пропавшие семь дней? Где пропавшие каникулы? Здесь. Открываете день первого января, то есть первую страницу книги, на нём (на ней) начертан чёрный прямоугольник с перевёрнутой вверх ногами буквой «А» и надписью «Art House Series». Эмблема серии напоминает листок старинного отрывного календаря. Охватываете голову руками, стонете сериями — А-а-а-а-а-а! — и закрываете день-страницу. Открываете глаза на следующей день-странице: на табурете сидит вот такая вот бикса. Грудь её бежит декольте. Ноги в шёлковых чулках и в туфлях на шпильках. Кто ты? Кто? И снова закрываете глаза. Открываете глаза третьего января. На нём написано: «Санкт Петербург. Издательская группа «Азбука-классика» 2010″. Ага. По крайней мере, год прояснился. И место. И закрываете глаза. Четвёртое января (четвёртая страница): копирайты. Перевод Максима Немцова. Оформление Александра Ефимова. И этот год уже кому-то принадлежит. Пятое января (пятая страница): посвящения. Мне?! Мне?! Нет, опять не мне. Какому-то Чарльзу. Какой-то Линде. Шестое января (шестая страница): пусто. Единственный день в книге-годе, который можно заполнить самому от начала до конца. За триста шестьдесят пятой странице прячется «Указатель», читай: Указатель сожалений и удовлетворений. А помнишь, как ты, я и Игорь Фёдорович Стравинский? Указатель, страница 376-я. В Кастельпорциано? Указатель, страница 372-я. Конечно, помню. Но смутно. Пьян был я. На седьмом дне-странице начинается предисловие. Заканчиваются каникулы, начинаются будни, медленно, очень медленно вползаешь в рабочий ритм. Вот уже 23 февраля – пятьдесят четвёртая страница: «…абсолютная ясность и дисциплинированность ума. Не пропускает ни единой уловки, в любой момент знает, где он, с кем и почему, никогда не отвлекается и не заговаривается… «по пьяни». …Когда рядом женщины, он вынужден играть Мужчину». Точнее не скажешь. Восьмое марта – шестьдесят седьмая страница: «…женился между прочим на миллионерше – так вышло». Да, праздник, хотя день посвящён в основном иносказаниям: стихи и лошади. И так день за днём, страница за страницей. Страницы, конечно, не привязаны к советским праздникам жёстко: праздники здесь для примера. Страницы привязаны к дням читателя. Читателя года нашей эры. Ну то есть, к дням каждого, кому ещё интересны женщины, стихи, водка и азартные игры. Хотя от этого списка уже открестился и сам его составитель. — Это было двадцать-тридцать лет назад! — оправдывается он. Да, среднему человеку исполнить список Буковски едва ли возможно. Но можно выбрать один какой-нибудь пункт из него полегче и поработать над ним… например… не знаю… стихи…

Жертва напрасная

Пятница, Февраль 26th, 2010

Жертвоприношение Зевсу Олимпийскому — вот сверхсмысл Олимпиады. Но Зевс, несмотря на свою репутацию Громовержца, принимает жертву исключительно на блюде мира. Мир — это главное. Как он относится к допингу не известно. Олимпиада в Ванкувере — пустышка, потому что никакого блюда мира нет. Не на чем подавать. И большинство участников её, и главное, хозяева Олимпиады — воюющие страны. Прямо сейчас Канада оккупирует Афганистан. Прямо сейчас канадские солдаты убивают афганцев и в их числе детей. Детей, конечно, тоже можно приносить в жертву, но не Зевсу. Канада позволяет себе то, что не позволяла Германия во время Берлинской Олимпиады 1936-го года: Германия не воевала. Священное заклинание «О, спорт, ты — мир!» осмеяно и опорочено, но оно не перестало быть священным, то есть не перестало быть принципом, на котором всё держится. Вещи без сверхсмысла исключительно утилитарны: картина без сверхсмысла — постер; музыка без сверхсмысла — шум; еда без сверхсмысла — белки, жиры и углеводы. Хорошо, назовите сверхсмысл гармонией. Олимпиада без сверхсмысла — конгломерат спортивных состязаний. Фестиваль рекламных трюков. Всё это видно невооружённому глазу. Гнёт телевизионной, спортивной, фармацевтической и военной индустрий так велик, что в целом мире не находится духовного вождя, — жреца, — способного указать на ошибки (намеренные, естественно), которые совершаются при проведении важнейших языческих обрядов. Спортивные функционеры суть не жрецы, а работники транснациональной спортивной корпорации — не думаю, что надо ждать откровений от них. Никто не говорит о бессмысленности такой Олимпиады. Никто даже не помянул бойкот. Мир? Какой мир? Свободный мир? Свободный мир не терпит открытого неповиновения. И тем более, словесного. Правду, конечно, можно ещё говорить, но через шутовство и клоунаду, через выставление себя дураком, через попадание впросак. Правда при этом обесценивается и страдает репутация, но пусть будет хотя бы так. Русские спортсмены избрали путь юродства и показного поражения. Юродивые Зевса ради. Но и этой изувеченной правды им никто не снесёт. Зря они вот так вот проигрывают… демонстративно… вызывающе… Они в ответе за следующую Олимпиаду (Лондонскую пропускаем, как ещё одну пустышку), которая пройдёт в мирной, спокойной, может быть, и не самой зажиточной, но благополучной стране. Зевсу на радость. Но не сомневайтесь: русское шутовство вызовет ответное всемирное комик-шоу, в котором выступят бойкотеры, шантажисты и борцы со всем на свете всех родов и видов. Скоро уже всё начнётся. Это тоже своего рода спорт: нет смысла нападать на бессмысленное, но есть смысл потягаться со сверхсмыслом.

Ни один миф не может устоять перед целой книгой интервью

Четверг, Февраль 25th, 2010

Книга Чарльза Буковски «Интервью: Солнце, вот он я!» продолжает испытывать на прочность миф о Чарльзе Буковски, которым я долгие годы пробавлялся. Книга издана в 2010-м году в Санкт-Петербурге издательство «Азбука-Классика». Перевод Максима Немцова. Серия «Арт-хаус». При этом книга Чарльза Буковски в наибольшей (или наименьшей) степени соответствует заявленной серии — заметно выдаётся среди других. Есть Чарльз Буковски и есть ещё Том Уэйтс, интервью которого тоже изданы здесь — всё остальное отдано творцам визуального. Эпидемиологам визуальной заразы. Первым рухнула мифическая «неинтеллектуальность» Чарльза Буковски. Пошатнулась, во всяком случае. Теперь, на двухсотых страницах, на прочность испытывается его алкоголизм. Нет, испытывается он, конечно, не трезвостью, однако чистый, незамутнённый алкоголизм, о котором я с наслаждением думал, читая стихи и рассказы Чарльза Буковски, замутился. Впрочем, и раньше у меня случались приступы подозрительности на его счёт. В любом множестве, как мне кажется, природном или социальном, есть центр и есть окраины, есть ядро и есть пограничные области, есть образцы и есть переходные состояния: в народе, внутри вида бабочек или в алкоголизме — везде. Алкоголизм отдельного человека — множество, потому что он состоит из огромного числа отдельных опьянений, среди которых могут быть такие, которые отдаляют алкоголика от алкоголизма, и приближают к нему другие множества — например, наркомании. Очень показательна критика алкоголя, — а Чарльз Буковски и в этом деле отличился, — на странице 91-й: «…на меня мягче всего действует «Миллер», но, по-моему, каждая новая партия «Миллера» на вкус хуже предыдущей… Я, кажется, постепенно перехожу на «Шлиц»… Самое обыкновенное американское пиво почти отрава, особенно то, что из кранов на бегах наливают. Оно даже смердит — я имею в виду, оскорбляет обоняние. …Перед Второй мировой пиво было намного лучше…» И так далее. Речь Чарльза Буковски указывает на движение, в которое пришёл его алкоголизм: к новым вкусам, к новым ощущениям, к новым свершениям. К пограничным состояниям. К изменам и предательствам. И они не замедлили явиться. «…я пробовал лсд, особого просветления не наблюдал. И мне не понравились флешбэки уже после прихода. …Я предпочитаю хорошие грибы. Под ними остаёшься внутри реальности. …трава слишком полирует — становишься слишком пассивным ничто». Страница 267-я. У творческого бреда есть внутреннее единство, — вот, что я хочу сказать. Но в бреде Чарльза Буковски встречаются элементы, которые этому единству противоречат. И этому нашлось подтверждение. В общем, ещё сто пятьдесят страниц, которые надо прочесть до конца книги, и от мифа о Чарльзе Буковски не останется ничего — ни лошадей, ни женщин, ни изгойства, ни писательства.

Почему Чарльз Буковски?

Четверг, Февраль 25th, 2010

Три очень важные цитаты из книги Чарльза Буковски «Интервью: Солнце, вот он я!», которая была издана в Санкт-Петербурге «Азбукой-классикой» в этом году. До страницы 269-й в ней нет опечаток — подозрительно. Перевод Максима Немцова. Цитаты позволяют, как мне кажется, понять секрет притягательности Его книг. «…главным образом я говорю за себя, потому что думать или чувствовать за других я не умею. Но, похоже, я так и пишу, потому что мне насчёт моих книжек часто приходят письма: «Буковски, ты такой ебанутый, но всё равно живёшь. Поэтому и я решил с собой не кончать» или «Мужик, ты такой мудак, ты придал мне мужества жить дальше». Выходит, в каком-то смысле я спасаю людей тем, что выпиваю и жду. Не то чтобы мне охота их спасать. Нет у меня желания никого спасать. Но похоже на то, что я их всё равно спас. Сам мудак, мудака и спасаю, ага? Вот они какие, мои читатели, видите? Покупают мои книжки — сами побитые, полоумные и проклятые, — и я этим горжусь». Страницы 231-я и 232-я. «…побитые, полоумные и проклятые» — это преувеличение: значительная часть его читателей — университетские студенты и преподаватели. Читатели в белых халатах. Но фраза «Вот они какие мои читатели» отсылает к интервью, которое дал когда-то Венедикт Ерофеев немецким телевизионщикам. Память, естественно, может подвести, но: «- Венечка, у Вас есть друзья? — Да есть. Вот, например, вчера принесли три литра спирта. Просят определить метиловый он или этиловый». Вот друзья! Пусть великий русский дегустатор отделит этиловый спирт от плевел. А Чарльз Буковски пусть юродствует ради своих читателей. Но это только один слой правды. Есть и другой. Чарльз Буковски, спрятавшись за имя Туза Накосяка, пишет о себе, то есть о нём: «…в ваших работах есть что-то духовное — не в религиозном смысле, а в том, что вы дьявольски много своего духа выливаете на бумагу. Вы либо охренительно одухотворённый парень, либо охренительно талантливый писатель, либо какая-то безумная смесь того и другого. …что-то в ваших книжках есть такое, невероятное духовное ощущение, что ли, рука об руку с общей мерзостностью жизни. «Невозможность быть человеком…» — этот неуничтожимый дух человека, выживающего в невозможном безумии. Вы понимаете, что я пытаюсь сказать? Ну, в общем, не парьтесь, я тоже не понимаю». Страницы 267-я и 268-я. Оставляю иронию на совести автора. Зато понимаю, почему я читаю его книги. Но слов, чтобы выразить своё понимание у меня нет. У меня есть слова, чтобы выразить любовь. Но свою любовь к старому и вечно пьяному американскому алкашу выкажу только в том случае, если окончательно … на всю голову. «… на всю голову…» — это тоже цитата, третья по счёту. Страницу, правда, потерял. Но её (цитату) можно и на улице услышать.

Миф, если это касается Чарльза Буковски

Вторник, Февраль 23rd, 2010

Ошибка: вчера англосаксы разбомбили три автобуса с тридцатью тремя пассажирами в Афганистане. Массовые убийства они называют теперь «ошибками». Холокост по сути своей — тоже ошибка. Иудео-христианская цивилизация — это цивилизация непрямого говорения. Цивилизация товарных иносказаний. Со штрих-кодом. Чарльз Буковски, который называет все вещи своими именами, её выродок. Он писатель арийский и уж точно вне-христианский. «- Мы мстим за наших погибших парней, — так он мог бы сказать, доведись ему быть американским генералом, — и очень жаль, что погиб только один ребёнок. Особое спасибо всем странам-транзитёрам, которые позволяют нам это делать». У меня, как видите, есть миф Чарльза Буковски, который, конечно, всего лишь, рекламный трюк, но в своём лоховстве нестерпимо признаваться. Правда, сейчас, под воздействием книги «Интервью: Солнце, вот он я!», миф начинает меняться. Книга появилась в Санкт-Петербурге в 2010-м году. Перевод Максима Немцова. Издательство «Азбука-классика». Рухнула «неинтеллектуальность» — одна из его главных составляющих. По моим недавним представлениям, которые сродни историям о музыкантах, которые впервые увидели рояль, сели и заиграли, Чарльз Буковски не проходил жестокую школу чтения художественной литературы. Откуда взялось это дикое поверье? Из прозы самого Буковски: раз никто там не ахает при имени Кафки или Пруста, но целыми днями бухает, то, значит, проза не интеллектуальная. И автор тоже. Или наоборот: если на джинсах написано Levi Strauss, то они и есть джинсы Levi Strauss. Ничего подобного: писателей, как это не звучит горько, без чтения не бывает. У всего есть причина, иноговоря. Понимаю это в очередной раз. Интервью Чарльза Буковски полны воспоминаний о прочитанных книгах. О запойном чтении. И даже о чтении в условиях запрета чтения. «…между пятнадцатью и двадцатью четырьмя я прочёл, вероятно, целую библиотеку. Я ел книги на ужин. Отец в восемь вечера говорил: «Отбой!» …книги были гораздо интереснее моего отца. …они были полной противоположностью ему: в книгах была душа, в них был какой-то риск. Поэтому когда отец говорил: «Отбой!» — я брал в постель фонарик и читал под одеялом. Потом там становилось душно и жарко, но от этого каждая страница была ещё великолепнее, как будто я наркотой закидывался: Синклер Льюис, Дос Пассос — вот были мои друзья под одеялом. Вы даже не представляете, что значили для меня эти парни; это были странные друзья. …волшебные люди. А теперь я читаю тех же авторов, и мне кажется, что не так уж они и хороши». Страница 240-я и 241-я. Рискуя разрушить собственный имидж, Чарльз Буковски признаёт, что и сегодня почитывает. Правда, сегодняшнее чтение он обставляет различными оправданиями: это не нравится, здесь только три страницы одолел. Шестьдесят один год исполнился человеку на 222-й странице: пора уже перестать бояться быть пойманным за Синклером Льюисом.

Чарльз Буковски и его непрошенные читатели

Понедельник, Февраль 22nd, 2010

Чарльз Буковски полагал, что читателей не существует. С очевидностью это вытекает из его книги «Интервью: Солнце, вот он я!», изданной в Санкт-Петербурге в 2010-м году в переводе Максима Немцова «Азбукой-классикой». Он представлял себе экономику писательского хозяйства следующим образом: писатель пишет, отправляет по почте свои творения в редакции журналов, а те в ответ присылают писателю деньги. Что там дальше с творениями делает издатель не имеет для писателя большого значения. На экономические взгляды Чарльза Буковски, по-видимому, сильно повлиял вполне социалистический по духу договор, заключённый им с издателем Джоном Мартином, согласно которому Чарльз Буковски получал энное количество долларов в месяц в обмен на всё, что ни напишет во всю свою жизнь. Не договор, а небольшой частный остров Утопия. Люди, перед которыми Чарльз Буковски появлялся с устными выступлениями, тоже не были читателями: публичные чтения — особая бизнес-схема, в которой читатель был, но это был он сам, Чарльз Буковски. Читатель, которому платили деньги за то, что он читал. Чтец. Два удовольствия в одном, пусть он и «…блюёт перед чтениями: от толп у него мандраж». Страница 185-я. Однако в конце концов ему пришлось признать: читатели его книг существуют. «Юные девчонки пишут любовные письма — хотят со мною поебаться. Я на них редко обращаю внимание, с ними много хлопот. И пишут настоящие ненавистники». Страница 176-я. С ненавистниками тоже много хлопот. В общем, становится понятен смысл знаменитой притчи о встрече Чарльза Буковски с моторизованными бандитами. В книге «Интервью: Солнце, вот он я!» дело до неё ещё не дошло, поэтому перескажу своими словами. Чинаски, а это псевдоним Чарльза Буковски для работы внутри рассказов, остановился перекусить со своей женой в одном придорожном кафе. А в нём как раз обедали рокеры. Они Чинаски признали и предложили ему выпить. «Чинаски, не будь мудаком, выпей с нами!» Но Чинаски, хотя много раз и заявлял, что нет для него ничего дороже, как выпить с простыми людьми, отказался. «Это и есть твои читатели, Чинаски? — спросила потом его жена». И Чинаски с неохотой согласился. То есть, это притча не о моральных качествах читателей, как мне раньше казалось, — вот они какие твои читатели! — а о том, что они существуют — вот они твои читатели! Вот они порождения твои! Чарльз Буковски пытается объясниться: «…я не пишу ради коммуникации. Я просто пишу, так же как хожу в сортир или чешусь. Потому что не могу не писать. Если кто-то желает давать мне за это деньги — прекрасно. Но, по сути, я пишу, чтобы спасаться. Это очень эгоистичное предприятие». Страница 212-я. Звучит ещё одна немецкая тема, а Чарльз Буковски немец: я просто делал своё дело. Выполнял приказ. А читатели? А читатели — это побочный продукт стихотворного производства.

Базовые ценности

Воскресенье, Февраль 21st, 2010

Бабы, водка, стихи, лошади. Бабы, водка, стихи, лошади. Бабы, водка, стихи, лошади. Чарльз Буковски давал интервью в течении тридцати лет. От сорока почти лет и до самого конца. Он говорил о многом, но в основном о бабах, водке, стихах и игре на скачках, то есть о вечном, об устройстве вселенной, о месте в ней человека и о загробном воздаянии. Своими словами. Лошадь, например, во многих символических системах означает смерть. Этого ли не знать старому запойному читателю Чарльзу Буковски? Бабы, водка и стихи тоже что-нибудь да собой символизируют. Его книга «Интервью: Солнце, вот он я!» Издательство «Азбука-классика». Санкт-Петербург. 2010-й год. Перевод Максима Немцова. Из-за этой четырёхчастной сквозной темы возникает эффект остановленного мгновения: и в сорок лет о том же, и в семьдесят… Остановленное мгновенье — это, как видно, расхожая немецкая тема, — Чарльз Буковски всё-таки этнический немец, — и показательно, что автором она не осознаётся, но создаётся. Всё остальное теряет здесь своё значение или становится предельно утилитарным. Дети, прохожие и классическая музыка — это только то, что в разумных размерах способствует, например, стихам. Забежит в комнату ребёнок — писатель отвлечётся от трудов и немного отдохнёт. Зазвучит музыка… За окном пройдёт человек… Общественные движения, обещающие своим членам едва ли не духовное преображение, ничего кроме потери времени не дают. Стихов не дают точно. Чарльз Буковски учитель. Собеседники иногда называют его гуру и правильно делают. На три четверти, если не больше, его книга состоит из духоподъёмных, душеспасительных и жизнеутверждающих максим. Она может применяться как книга на каждый день. Как кислородная подушка. Как спасательный круг. Не все из его афоризмов так уж оригинальны, но важнее то, как и кем они сказаны: одни и те же истины из одних уст принимаешь, а из других — нет. В предельно метафизической ситуации книги странно выглядит роль фбр. Время от времени представители бюро являются Чарльзу Буковски и задают вопросы. «…тусклая лампочка, рукопожатие, садишься в конце длинного стола, два парня задают хитрые вопросы, ловушки расставляют. Я им рассказал правду. Чтоб ни спрашивали, я говорил правду. (Жопа в мясорубку попадает, только если врёшь. Наверное, большие мальчики до этого уже допёрли.) Я подумал: и это Америка? Конечно, я подтверждаю, так всё и было на самом деле. У меня ещё рассказ есть об этом». Страница 125-я. Оставим в стороне очень даже возможные алкогольные галлюцинации: если фбр — бред, тогда и всё бред. В русском варианте: если фбр не существует, тогда всё позволено. Ссылка на рассказ проясняет ситуацию: фбр здесь только для того, чтобы дать Чарльзу Буковски тему для этого рассказа. Структуры базовых ценностей фбр не отменяет и не меняет: бабы, водка, стихи, лошади.

Рекреация

Суббота, Февраль 20th, 2010

Рекреация — необходимая часть революционных и реформаторских технологий: место отдыха революционеров (реформаторов), восстановления сил, пополнения рядов, банковских счетов, то есть тыл или, если помнить о русской революционной традиции, Швейцария-Лондон. Но порождена рекреация не расчётом, а инстинктами дома, очага, защищённого от посторонних пространства, в котором невозможно то, что возможно за его пределами, в том числе и революционные беспорядки. Другими словами, если мы спалим соседский бмв, это будет революция, а если сосед — наши жигули, то это будет даже не контрреволюция, а уголовное преступление. Мужество мятежников я ни в коем случае не ставлю под сомнение, но для них есть пространства предназначенные революции, а есть пространства от неё сберегаемые. Революционеры и их противники разделяются не отношением к революции как таковой, а тем, где её делать. Если революция назначена в моём доме, то, скорее всего, я ретроград и консерватор, а если в вашем, то могу и помочь. Чарльз Буковски рассказывает об одной радиопередаче, которую услышал во время студенческих беспорядков на Исла-Виста в 1970-м году: «…Парень с радиостанции спрашивает репортёра: «Ну, как у вас там?» Тот отвечает: «Сегодня у нас спокойно». — «А почему у вас сегодня спокойно?» — «Все студенты готовятся к завтрашнему экзамену». И я подумал, ну что это за революционеры такие? Жгут банк, чинят всяческие безобразия, швыряются в свиней камнями, а потом садятся готовиться к завтрашнему экзамену, чтобы стать членами общества, понимаете?» Страница 79-я в книге Чарльза Буковски «Интервью: Солнце, вот он я». «Азбука-классика». Перевод Максима Немцова. 2010-й год. Санкт-Петербург. Приятно находить согласие с великими. Но революционеры эти настоящие! Свойства революции изменяются в зависимости от того, на каком расстоянии о неё находится рекреационная зона революционера. С этим зачастую связаны конфликты местных и пришлых революционеров. Тот же Чарльз Буковски рассказывает, как Жан Жене читал лекции в Америке по приглашению «чёрных пантер»: «…здоровенный чёрный парняга …настоящий убийца с виду …говорит: «Буковски, нам не нравится, что этот француз припёрся из Франции и впаривает нам, понимаешь, или помогает нам, или говорит, что так, а что не так». Страница 63-я. Чёрный парняга понимает, что рекреационная зона Жана Жене за океаном, а у него убежища нет вовсе. В №3 журнале «Афиша» за этот год есть интервью фотографа и бывшего активиста «Чёрных пантер» Стенли Грина. «…эта банда забрала у вас, русских, леса, нефть, землю. Они забрали то, за что вы заплатили кровью… Я люблю Россию. Мне бывает холодно на Западе, но мне никогда не бывает холодно в России, даже в Сибири. Надеюсь, что рано или поздно вы что-нибудь сделаете». Страница 30-я. Правильные слова. Приезжай ещё. А будете делить нефть Exxon Mobil, зовите.

Буковски родился… Не может быть!

Суббота, Февраль 20th, 2010

Чарльз Буковски родился в 1920-м году в Андернахе, Германия. Его отец был солдатом американских оккупационных войск, а мама местной жительницей. Буковски единственное имя в череде таких же, на «-ски», имён — Чомски, Хаски, Монегаски, — которое не вызывает отторжения из-за отсутствия в нём «и краткого» на конце. Через два года его увезли в Калифорнию. Но Гюнтер Грасс в романе «Моё столетие» в главе «1920» факт рождения своего коллеги обходит стороной: в том году, видите ли, социал-демократы добились принятия общего германского техрегламента для железных дорог. А без объединённых железных дорог, да ещё химической промышленности и современных средств связи, никакого холокоста бы не было. Было бы что-то другое, но не холокост. Чарльзу Буковски пришлось потесниться. Но подсознание Гюнтера Грасса о Чарльзе Буковски знает: «…прежде чем поднять бокал… до дна осушить свои бокалы…» — это в главе есть. Страница 65-я и 67-я в издании 2009-го года. Санкт-Петербург. «Амфора». Перевод С.Л.Фридлянд. С кем это могло быть ещё связано? Хотя пьют немцы, конечно, за светлое будущее железнодорожного транспорта. Вообще, самое странное в Чарльзе Буковски то, что родился он в двадцатом году, прожил жизнь, которую хотел прожить, и умер своей смертью. Место его рождения эту странность подчёркивает. Продолжаю вопреки штормовым предупреждениям, эпидемиям и удлинённым выходным читать его «Интервью: Солнце, вот он я». Перевод Максима Немцова. Издательство «Азбука-классика». 2010-й год. Не думаю, что среди немецких мужчин, рождённых в начале двадцатых годов, много людей переживших войну. Как немного их и среди русских. Всё это человеческие редкости. Драгоценности. Но всё-таки представить выжившего немца или русского из этого поколения можно. Нельзя вообразить человека, который бы прошёл мимо военной темы вообще. Чарльз Буковски не воевал, в рассказах войны не касался и вообще не испытывал чувства вины. Они погибли.., я остался.., они лучшие.., я буду всю жизнь.., я должен помнить… — ничего из этих психологических построений Чарльзу Буковски не известно. Василий Шукшин, написавший рассказ «Выбираю деревню на жительство», остановился бы перед Чарльзом Буковски в недоумении. Более того, — а я добрался до сто пятой страницы, — вообще в книге нет ни одного вопроса о войне. Нет даже намёка на неё. И ещё менее можно вообразить себе русского или немецкого ровесника Чарльза Буковски, пишущего так, как он. Чарльз Буковски указывает на то, что существуют формы разумной жизни помимо «опыта двадцатого века», не только исключающие военную компоненту, но и наркотическую, коммунистическую и даже кланово-профессиональную. Основаны эти формы, конечно, на Калифорнии, но и Калифорния помогала не всем. Парни из фбр к нашему герою уже приходили, спрашивали что, да как… Чем пришлось жертвовать? Почти всем: семьёй, печенью и иногда даже свободой.