Archive for Январь, 2010

Сыновняя почтительность и предательство матерей

Воскресенье, Январь 31st, 2010

Почтительность французских сыновей к французским отцам в конце пятидесятых годов прошлого века не идёт ни в какое сравнение с почтительностью корейских сыновей к корейским отцам в шестидесятых-семидесятых годах того же столетия. Данные для сравнительного анализа почерпнуты мной из надёжных источников — из романа Ын Хигён «Тайна и ложь» (перевод Ли Сан Юн) и романа Паскаля Киньяра «Американская оккупация» (перевод Ирины Волевич). Корейские сыновья не только при виде отцов своих, но даже при имени их, а то и при имени более дальних предков, а иногда и умерших, и не только по прямой мужской линии, но и перед предками по боковым мужским линиям, трепещут. На странице 49-й Ын Хигён описывает случай, когда отцу пришлось увещевать своих нерадивых в учёбе сыновей. После беседы — после строгой беседы, но без традиционного в Корее того времени побивания палками, — мальчишки сняли с себя мокрую насквозь от слёз и пота одежду. «– Мужчина с раннего возраста должен думать о жизни. Понятно? – Да… – Да…» Они и не могли сказать ничего другого: перед их мысленным взором, вероятно, проходили портреты почтительных сыновей древности, а «…истории о …почтительных сыновьях содержат конкретные примеры. …когда родители оказываются в тяжелом состоянии, сыновья отрезают свои пальцы и вливают им в рот кровь, высасывают гной из их гнойников, пробуют на вкус их экскременты, чтобы узнать, выздоровел ли родитель; столкнувшись с бедой, отрезают от себя кусок плоти, варят и кормят родителей; проводят обряд захоронения по сложным правилам… нет даже необходимости придумывать сюжет, откуда возникла почтительность к родителям. …если говорить о причине, то она проста: они были родителями». Страница 161-я. Потом, в течение жизни, корейским сыновьям всё-таки приходится так или иначе расстраивать своих родителей зачастую этого не замечая, но лет к сорока — к сорока пяти, уже после смерти их, сыновей настигает не столько раскаяние, нет, но, скорее, понимание своей причастности роду. Формами сопротивления детей в рамках сыновней почтительности, были, по-видимому, бегство и самоубийство: среди героев Ын Хигён есть и дети-бродяги и дети-самоубийцы. Что же французские сыновья? Французских сыновей ни в коей мере нельзя назвать почтительными по корейским меркам — они непочтительны. Или, говоря по-другому, они несравненно более свободны в выражении своих желаний, требований и прав. А результат, однако, схож с корейским: герои романа Паскаля Киньяра так же бегут из дома и сводят счёты с жизнью. При этом надо заметить, что все подростки, описанные в романах Паскаля Киньяра и Ын Хигён, преданы своими матерями, которые или буквально бросили детей или устранились от их воспитания, хотя формально продолжают в семьях оставаться. И в этом тоже Франция — Корея.

«Франция — это Корея»

Суббота, Январь 30th, 2010

…говорит один из героев романа Паскаля Киньяра «Американская оккупация». Аст, «Астрель», вкт. Москва-Владимир. Перевод Ирины Волевич. В том смысле говорит, что Франция точно так же оккупирована американскими войсками, как и её азиатская сестра по несчастью. Но верить ему нельзя — он опиушник, коксоед, укурок и алкаш. Почему европейские романисты самые острые слова вкладывают в уста самых отъявленных персонажей? Чтобы всегда можно было кивнуть на их порочность и невменяемость? В начале романа автор и сам перечисляет всех, кто покушался на свободу и независимость приречных долин Луары, начиная с кельтов. Действие происходит в городке Мен-сюр-Луар, знаменитом эпизодами из жизни Жана де Мена, автора «Романа о Розе», Франсуа Вийона и Жанны Д’Арк. Список завоевателей впечатляет, но не думаю, что превосходит список тех стран, на которые покушалась сама Франция. В списке нет русских, которые, по-видимому, в 1814-м году до Луары не добрались, — доверимся в этом Паскалю Киньяру, — и в контексте романа это даже к лучшему, потому что все эти завоеватели, особенно последние — немцы и американцы, — завалили страну толстым-толстым слоем мусора — как обычного, так и ментального. Французы пятидесятых годов живут в лесу символов или, если следовать образной системе автора, на помойке символов. Добавьте к этому телевидение, которое на Луаре объявляется как раз в пятидесятые годы. Не один слой символов, а много слоёв — за одним символом стоит другой, а там и третий — Паскаль Киньяр на это внимание обращает. В общем, ситуация была бы безвыходной, если бы у Франции не было детей — одного мальчика, сына ветеринара, и одной девочки, дочери бакалейщика, которые, как только начинали что-нибудь делать — играть, говорить, ссориться, — создавали вокруг себя пространство свободное от символов. Они жили на Луаре. У них был остров, на котором они проводили время. Остров тоже символ, например, освобождённой от символов территории, но поначалу он так читателем не воспринимается — просто остров. Просто дети. Но они взрослеют, и символы принимаются за них всерьёз. На остров вторгаются бутылки кока-колы, — не бутылки кока-колы, а символы рая, — блоки сигарет и, в конце концов, его захватывает наркоман, тот самый, который однажды изрёк сентенцию о Франции и Корее. Какие-то символы они призывают сами, другие вторгаются без разрешения. Выясняется, что символы существенны и не безобидны, что они могут приносить боль, даже если задевают другие символы, укоренившиеся в тебе раньше. Мальчик и девочка непроизвольно держатся корней: христианства, то есть веры праотцов — не отцов, отцы верят в прогресс, — каких-то обычаев, которые, в общем, сводятся к кухне, и поэзии — Вийон, Вийон, Вийон. Всё это очень сильные средства, которые, однако, если и помогают спастись их любви, то в совершенно изувеченном виде. Девочка погибает, сломленная едва ли не как берёзка (ива, точнее), а мальчика автор находит вдали от Родины. Роман-предупреждение. Наверное, опоздавшее.

Паскаль Киньяр. Первая четверть

Пятница, Январь 29th, 2010

Городок Мен-сюр-Луар – вот теперь придётся регулярно писать это длинное странное название. Как хорошо было у Ын Хигён в романе «Тайна и ложь» – «городок К.» И всё. И как хорошо было у Франца Кафки в «Замке»: «…К. прибыл поздно вечером». Просто К. А тут: Мари-Жозе Вир из Мен-сюр-Луар. Язык сломишь. Да, это роман Паскаля Киньяра «Американская оккупация», изданный аст, «астрель» и вкт – только втроём они смогли с ним справиться. Перевод Ирины Волевич. Москва-Владимир. 2010-й год. Я добрался уже до страницы 53-й. Только что Патрик Карьон «…всунул пенис ей в рот». Имеется в виду рот Мари-Жозе Вир. В рот — потому что это, как сказано в аннотации, «…пронзительная и поэтичная история о силе и хрупкости любви». И эти слова на самом деле соответствуют действительности, если, конечно, не вынимать пенис из контекста. Но и держать его там постоянно тоже ведь не будешь. К тому же Мари-Жозе отказалась. Патрик и Мари-Жозе несколько страниц были детьми, а сейчас они четырнадцатилетние подростки. Патрик Киньяр поместил их любовь не то чтобы в чащобу штампов, и не то чтобы в бурелом стереотипов, но в лес символов, в котором пачка lm, джаз или джинсы становятся именно символами превосходства американской культуры над другими – и не только над русской, как нам иногда кажется. Выражение «сегодня он играет джаз, а завтра Родину продаст» — могло быть и французским, если заменить в нём, например, слова «играет джаз» на «пьёт кока-колу». Пятидесятые годы двадцатого века. Идёт третья мировая война, которую один циничный советник президента Трумэна назвал «холодной»: русские месят восставших берлинцев и венгров, американцы — всех остальных. Американцы как раз разворачивают военные базы во Франции, в том числе и в Мен-сюр-Луар. Начинается французское движение Сопротивления против американской оккупации. «На дорогах, ведущих к базам нато, стали появляться лозунги «us go home»; крупные белые буквы на обочинах шоссе, на стенах заводов, на парапетах ремонтируемых мостов были видны издалека. …они разливают по асфальту масло перед проездом американских автоколонн, после чего машины идут юзом и падают вниз с откоса. …они подсыпают сахар в баки коричневых «тандербердов» и «фордов», чтобы офицеры и солдаты сидели по казармам и захотели поскорей вернуться домой». Страница 26-я. Русская современная ситуация почти равна ситуации французской полувековой давности – lm здесь, джаз здесь, джинсы здесь, натовские автоколонны здесь. Не хватает ячеек Сопротивления. Патрик и Мари-Жозе, однако, целиком на стороне сша. Не позже шестого класса они собираются даже туда бежать. Однажды Патрик попытается остановить подпольщиков, расписывавших стену дома его родителей антиамериканскими лозунгами, и получит травму головы. На его счастье мимо ехали солдаты-янки – они-то его и спасли. Патрик знакомится с настоящими американцами, слушает настоящий джаз, пьёт настоящее пиво. А раньше он рылся в мусорных баках возле военной базы, пытаясь выудить из них что-нибудь стоящее. Теперь всё у него будет ок. Мари-Жозе Вир должна подумать о своём поведении.

Урок Ын Хигён

Четверг, Январь 28th, 2010

Коррупция для предпринимателей — это как яйца для плохого танцора — универсальная отговорка. Не смог начать дело — коррупция, просадил предприятие — корупция. Не будешь же называть себя плохим танцором, верно? Я вот тоже практически Уоррен Баффет, но яйца… На судьбу отдельного человека коррупция, естественно, может оказать влияние, а на экономику в целом — нет. Уровень развития экономики, темпы её развития, её структура никак не связаны с пороками общества, вроде коррупции, которые мы обычно считаем сдерживающими факторами для её развития. Более того, коррупция — это часть капиталистической экономики: убери её и всё рухнет. Анти- коррупционная волна, которую сегодня поднимают буржуазные средства массовой информации, объясняется лишь стремлением найти крайнего, когда дела пошли не очень хорошо: сейчас виноваты мздоимцы, состоящие на государственной службе. Время спустя в неудачах экономики будут обвинены сами капиталисты. А потом снова мздоимцы. Никогда не бывает в бедах общества виноват простой народ, то есть телезритель, потому что он является потребителем этих разводок, включая коррупцию, и если обратить критику против него самого, он выключит телевизор. Что будем тогда делать? По улицам нельзя будет пройти! Ын Хигён в романе «Тайна и ложь» хорошо описывает ситуацию несвязанности экономики в целом и коррупции. Перевод романа выполнен Ли Сан Юн. В шестидесятые годы, когда Корея закладывала фундамент своих будущих экономических успехов, Чон Чонук, главный герой романа, был занят в строительном бизнесе. В какой-то момент он пробил главную фишку тендеров, — да, фишка — это именно то, о чём вы подумали, — объявлявшихся правительством на строительные подряды, и начал регулярно их выигрывать. При этом Чон Чонук был честный малый — полученные подряды он всегда выполнял сам и тщательно следил за качеством строительства. Потом его подставили, но подставить можно любого, а не только коррупционера. Другие победители тендеров открыто передавали контракты субподрядчикам, не интересуясь далее качеством выполненных по ним работ. То есть они делали свой бизнес исключительно на перепродаже контрактов. Кроме того, Чон Чонук привнёс методы, которые использовал в строительстве, в свои отношения с местными органами власти, с учреждениями образования и армией. Чон Чонуку, видите ли, пришлось отмазывать своего сына от армейской службы вообще и от службы на линии, разделяющей Южную и Северные Кореи, в частности. В Сеуле служить лучше — это все знают. Чон Чонук умер своей смертью в возрасте едва ли не восьмидесяти лет. Он никогда не был судим. В Корее, кроме того, широко распространены беды, которые в моей стране встречаются лишь в отдельных местах: клановость, кумовство и регионализм. Ын Хигён посвятила им тоже много горьких строк. Что же экономика? На каждом шагу можно увидеть корейские автомобили, станки, инструмент. У меня есть корейский фотоаппарат. Не думаю, что у кого-нибудь из корейцев есть фэд. Поставьте задачу: корейцы должны ездить на русских автомобилях. И может быть, о коррупции вы никогда больше и не вспомните.

Последняя запись о романе Ын Хигён «Тайна и ложь»

Среда, Январь 27th, 2010

Двадцатый век рода Чон: Чон Сонъиль родился в самом начале века, Чон Чонук — в начале тридцатых, Чон Ёну и Чон Ёнчжу — в начале шестидесятых. Роман Ын Хигён «Тайна и ложь». Перевод Ли Сан Юн. Роман недоступен для читателей: он был опубликован в прошлом году сайтом Российской ассоциации учёных-корееведов, но в середине января этого года удалён. Времени для скачивания, впрочем, было достаточно. История рода Чон на фоне его соперничества с родом Чхве. История соперничества на фоне истории городка К., который, возможно, существует помимо романа. История городка К. на фоне истории провинции Чолла и всей Кореи. Не истории, скорее, а мифологии. Мифология рода на фоне мифологии Кореи. У каждого поколения рода есть свои тайны, многие из них к концу романа открываются, но не все. Все тайны в роде тайн Уильяма Шекспира: сын, взыскующий истины о смерти отца; тайная связь мужчины и женщины из враждующих кланов — Джульетты и Ромео, — правда, роль Ромео досталась уважаемому отцу семейства; вещунья, едва ли не из «Макбета». Есть тайна и у городка К., она связана с ландшафтом его окружающим, и с событиями, которые происходили в этой местности в течении долгих столетий. Ын Хигён постоянно указывает на особое положение, которое занимают жители городка К. среди других корейцев: на их говор, на их кухню, на их обычаи, на из политическую оппозиционность и даже на их древнюю историю, вплоть до крайних аргументов, подчёркивающих особость: «они пришли и завоевали нас». «…Моробири – одно из пятидесяти четырех племенных сообществ, входивших в состав союза племен Махан, (который как раз занимал территорию провинции Чолла), почитало короля Чина как своего предводителя. …бывшему беспомощным королю протогосударства Пэкче, который впервые переправился через реку, союз племен Махан выделил землю и относился к нему с радушием, но …во втором веке Пэкче …преследуя упорную политику поглощения юга, захватило Махан. …Махан до последнего оказывал сопротивление Пэкче. …спустя …семь лет после падения Махан тело старого маханского военачальника, покончившего собой, разрубили пополам, а жену и детей его убили». Страница 220-я — последняя страница романа. Межплеменная борьба двухтысячелетней давности выродилась во вражду родов Чон и Чхве, и теперь могла бы уступить место обычной поселковой склоке при внешней победе, однако, рода Чхве: они владеют теперь заводами, магазинами и автостоянками. А кто потомки рода Чон? Никто, хотя и живут в столице: кинорежиссёр и заместитель директора строительной фирмы. Тьфу! Если они выполнят волю отца и отдадут родительский дом его дочери от женщины из рода Чхве, они проиграют всё и окончательно. Впрочем, до конца романа они решение так и не приняли. В крови интеллигентных горожан закипают вековые воспоминания и обиды. Они ещё вернутся в свою деревню и отомстят. Можно снимать телевизионный сериал.

Школьные годы адские

Среда, Январь 27th, 2010

Моё школьное детство пришлось на годы коммунистической диктатуры, но при этом за всё его время мне довелось получить только одну затрещину от учителя. От учительницы математики, которая, по-видимому, в юности была тяжело контужена университетскими битвами между лириками и физиками — другого объяснения её поведению я не нахожу. Не буду рассказывать подробностей, но затрещина случилась примерно на сороковой-сорок первой тысяче лье и навсегда прервала моё плавание под водой. «Пятнадцатилетний капитан» — да, «Таинственный остров» — да, капитан Немо – извините, нет. Подводный флот и, вообще, замкнутое пространство мне тоже не нравятся. Могу припомнить, как эта же учительница шлёпнула одного моего товарища линейкой по лбу. Его – за дело. Всё! Больше ничего порочащего советскую школу сказать не могу. А вот корейская школа примерно этого же времени – ад. Свидетельствует Ын Хигён в романе «Тайна и ложь». Перевод Ли Сан Юн. Роман, как теперь стало известно широкой мировой общественности, был в 2009-м году опубликован на сайте Российской ассоциации учёных-корееведов и этой же ассоциацией две недели назад из обращения изъят. Это вторая книга, которую у меня пытались отобрать – первая, естественно, роман Жюля Верна. «…до конца учебного года насчитывалось всего несколько имен учеников, которых помнил учитель географии. В основном он называл их обобщенно «деревенскими выродками», после чего девять из десяти получали от учителя удары кулаком и пинки. Если Ёнчжун (а этот мальчик — отличник и выходец из состоятельной семьи) и чувствовал благодарность по отношению к учителю географии, то, конечно, не из-за того, что тот называл его по имени. Причина была в другом. …ему пришлось усвоить, что такое насмешка по отношению к себе». Страница 175-я. Да, нас унижают, над нами издеваются, а мы становимся умнее и злее: а кто ещё сможет делать автомобили и электронику? Далеко не все корейские учителя такие, но явление, видимо, было широко распространено. Речь о шестидесятых-семидесятых годах прошлого века. «Учителя, …не церемонились с детьми из бедных районов, в любое время заставляли их работать и раздавали им удары кулаками… На их лицах всегда сохранялось такое страшное выражение, будто они злятся на что-то, но совершенно точно, не из-за учительских переживаний по поводу тупых учеников. Находясь в обществе таких жалких детей, он сам чувствовал себя неудачником, и мог бы стать таким же садистом. Для Ёну (а этот мальчик — двоечник, но тоже выходец из состоятельной семьи), чрезвычайно не любившего коллективные дела, время утреннего построения в линейку на спортивной площадке было особенно ненавистным. Стоило ребенку хотя бы немного сгорбиться, как учитель подходил и давал пощечину за то, что не держится строй, и в разгар лета на солнцепёке одного за другим валившихся с ног от элементарной дистрофии детей оставлял на месте, считая, что они просто не умеют контролировать себя». Страница 207-я. Дистрофия! Школа строителей капитализма.

Свеженькие книжки

Вторник, Январь 26th, 2010

Скользко, а делать нечего: надо готовиться к миру после романа Ын Хигён «Тайна и ложь». Осталось полтора десятка страниц формата а4. Роман был опубликован на сайте Российской ассоциации учёных- корееведов в формате pdf, а потом удалён без внятного (пусть чёрт меня поберёт за это слово) объяснения причин. Роман-фантом. Тротуар три-четыре раза пытался ударить меня по затылку своим обледенелым телом, но смилостивился. Сборник интервью Чарльза Буковски хотел купить я, — с риском для жизни, — а нету. Придётся обращаться к интернет-магазинам. А потрогать? А полистать? А понюхать? Всеобщий закон капитализма: нет ничего из того, что необходимо здесь и сейчас. Что есть… Есть «Открытое произведение» Умберто Эко. Подзаголовок «Форма и неопределённость в современной поэтике» — лучше не скажешь. Санкт-Петербург, Symposium, 2006-й год. Перевод Александра Шурбелева. Ясно, что книга прочитана и уже приговорена русским читателем. Да я и не для чтения взял — для того, чтобы производить благоприятное впечатление на понимающих людей, хотя людей понимающих поэтику я уже не видел лет сто. А может быть, и никогда не видел. Тогда — на девушек. Двести шестнадцать рублей наличными. Есть роман Гюнтера Грасса «Моё столетие». Санкт-Петербург, 2009-й год, издательство «Амфора» и почему-то ещё какая-то тид «Амфора». Перевод С.Л.Фридлянд. Купил из-за имени автора и ещё из-за того, что роман структурирован по годам — есть все годы двадцатого века — и можно сравнивать свои впечатления от прожитых лет с впечатлениями  Гюнтера Грасса. Триста десять целковых. Есть, наконец, роман Паскаля Киньяра «Американская оккупация». Издательства Аст и «Астрель» из Москвы и вкт из Владимира. 2010-й год. Перевод Ирины Волевич. Пусть Паскаль Киньяр на меня не обижается, но купил его роман исключительно из-за названия: очень уж оно хорошо. Смело. Половина мира оккупирована Соединёнными Штатами, но вот только он отважился признать: да, оккупация; да, американская. Конечно, применительно к Франции она уже в прошлом, но всё равно. Мужество французского писателя должно быть вознаграждено: сто двадцать девять рублей 50 копеек. Кроме того, получил в подарок книгу Василия Голованова «Пространства и лабиринты». Подарок был выбран — и правильно — в первую очередь из-за главы «Хлебников и птицы». Говорят, Велимир Хлебников открыл какой-то там вид кукушки во время студенческой практики на Урале. Но я не верю. Однажды я был рядом с теми местами, где он проходил её, но не видел ни следов гения, ни кукушек. Москва, Новое литературное обозрение, 2008-й год. Поскольку даритель не сумел содрать ценник с подарка, то сообщаю цену и этой книги: сто сорок шесть рублей ровно. Теперь надо покончить с Ын Хигён и… найти сборник интервью Чарльза Буковски и читать, читать, читать… p.s. Разговор в книжном. Покупательница и продавщица. — У вас найдётся что-нибудь свеженькое? — А что вас интересует? — Вообще-то, я люблю классику. — А-а-а… Ну тогда вот: Виктория Токарева, Дина Рубина.

«Деревенщина»: регионально-религиозный аспект

Понедельник, Январь 25th, 2010

Концепт «деревенщина», предложенный Ын Хигён в романе «Тайна и ложь», содержит в себе не только социальные и психологические, но и этно-религиозные смыслы, точнее регионально-религиозные. О сходстве «деревенщины» и «образованщины» мы уже говорили. Роман переведён на русский язык Ли Сан Юн. Он, как известно, был опубликован на сайте Российской ассоциации учёных-корееведов в 2009-м году, но в январе этого года, вскоре после того, как «Тарбаган» начал публиковать о нём заметки, поспешно удалён. Слово «деревенщина» указывает на происхождение человека, которого так называют, но человека уже не деревенского — в деревне деревенщины нет. Деревенщина — это человек, покинувший свою культурную среду, сохранивший какие-то привычки и навыки жизни в ней, которые в новой среде выглядят неуместно. Но в романе Ын Хигён речь идёт не просто о выходцах из деревни как таковой, а в первую очередь о выходцах из определённой провинции — Чолла. «…как говорят исследователи… численность переселившихся из провинции Чолла крестьян составляла в Сеуле шестую, а в Пусане – четвертую часть населения. В те годы на улицах Пусана часто можно было услышать чоллаский диалект, но никто этому не удивлялся, и никого он не раздражал». Страница 32-я и 33-я. Впоследствии ситуация, однако, изменилась: Чолла сделалась, как можно понять из романа, местом антиправительственных выступлений и на жителей провинции стали смотреть по-другому. Один из персонажей романа, чолласец по происхождению, однажды узнает, что столичные жители не очень высокого мнения о его земляках. «…с этого момента рот Ёнчжуна, говорившего почти без интонации, присущей родному диалекту, окончательно закрылся. Ему стало неприятно, потому что до этого случая он жил, не осознавая, что такое его родина… Конечно, он почувствовал себя оскорбленным… (он) …никогда не мог избавиться от мысли, что он – деревенщина. …осознание этого помогло ему превратиться в анонимное существо, подходящее к городской жизни». Страницы 175-я и 176-я. Брат этого персонажа должен был исполнять обряд кормления духа, как старший в роду. «…сын спросил у Ёну, переставлявшего с места на место тарелки с яблоками и грушей на церемониальном столе, зачем он так делает. Ёну объяснил правила, по которым накрывается церемониальный стол: красные фрукты располагаются на восточной стороне, а белые – на западной, рыбные блюда ставят на восточной стороне, а мясные – на западной. Но, совершая обряд кормления духа в квартире, определить стороны света практически не представлялось возможным. Даже место, где стояла ширма, севером трудно было назвать. Ёну сделал два больших поклона. Жена принесла на подносе рис и суп для совершения обряда и бросила фразу сыну: – Нечего учиться бесполезным вещам». Страница 168-я и 169-я. Жена Ёну — не деревенщина. Регионально-(этно)-религиозный аспект делает сходство «деревенщины» Ын Хигён с «образованщиной» А.И. Солженицына ещё более заметным.

Пьяные корейцы: чего от них можно ожидать?

Понедельник, Январь 25th, 2010

Корейцы пьянеют не только от алкогольных напитков: Ын Хигён в романе «Тайна и ложь» упоминает корейцев, пьянеющих «…от личных впечатлений, наслаждения высокой поэзией и изящных сочинений…» Страница 5-я. Но мы под пьяными корейцами будем понимать корейцев, опьяневших именно от алкоголя. Других наркотиков, за исключением табака, кофе и чая, Ын Хигён не называет. Роман перевела Ли Сан Юн. Пьяные корейцы ищут опасных, а иногда смертельно опасных, приключений: «…однажды ночью, будучи сильно пьяным, он вышел в море на рыбацкой лодке, и она перевернулась». Страница 16-я. Или: кореец напился и «…успел поучаствовать где-то в пьяной драке: рука его была порезана и из раны текла кровь». Страница 27-я. Вообще, пьяные корейцы не умеют держать себя в руках: «…держал нож, был пьян, возбуждён — в таком состоянии, что уже не контролировал себя». Страница 28-я. Нож умеют держать, а себя — нет. Пьяные корейцы не только посягают на здоровье других, но и сами оказываются объектом преступных посягательств: «…его, очень пьяного, кто-то ударил по голове железной трубой и забрал кошелёк». Страница 165-я. Не исключено, что именно пьяные корейцы нападают на своих пьяных земляков, а трезвые корейцы живут мимо их братской междоусобицы. Пьяные корейцы не отказывают себе в удовольствии гонять в автомобиле по ночным дорогам: «…в пьяном виде ночью вёл машину. Более часа… по загородной дороге… на повышенной скорости… остановился перед обрывом. …затормозил на крутом повороте …машина пошла юзом …края передних колёс (где у колёс край?) почти висели над обрывом…» Страница 113-я. Ночная пьяная езда в Корее содержит суицидальный подтекст: герой собирался отпустить педаль тормоза. Пьяные корейцы за рулём — не преступники, а неопознанные до времени пациенты психиатрической клиники, но и в Корее ими занимается в первую очередь полиция: «…попалась за рулём в пьяном виде». Страница 149-я. Пьяные корейцы, в основном женщины, отваживаются даже на сексуальные домогательства, которых в романе описано достаточно: «…кажется, я опьянела. — Вижу. — У меня к вам разговор. — Знаю. — Выходит, разговор уже закончен? — Да.». Страница 143-я. Трезвый кореец не даёт превратиться роману Ын Хигён в эротическую историю. Пьяный кореец почти всегда есть социальный протестант — от забастовщика и бунтовщика до человека, который просто портит настроение стоящим выше на социальной лестнице: «…говоря откровенно, я жалею о том, что работаю с вами. Окончательно опьяневший помощник довольно дерзко посмотрел на… (своего начальника) …я у такого дилетанта как вы бегаю на побегушках, поэтому моя жизнь такова, как говорится, что я хоть и встал в очередь, но только не туда». Страница 179-я. Корейские боссы, видимо, не усвоили ещё правило, что пить надо исключительно со свободными по отношению к себе людьми, и ни в коем случае не с подчинёнными и, крайний случай, с наёмными работниками. И наконец, пьяные корейцы используют опьянение как алиби: «…понимал, что опьянел, но это было к лучшему». Страница 179-я. Да, был пьян — ничего не помню. Вот и всё, чего можно ожидать от пьяных корейцев. Наши люди.

Священный напиток корейцев

Суббота, Январь 23rd, 2010

Корейская водка называется сочжу. Если верить роману Ын Хигён «Тайна и ложь», — перевод Ли Сан Юн, — её можно пить днём: «…они пили водку средь бела дня, и вкус ее был превосходным», страница 11-я, — вечером — «…говорят, если пить водку, глядя на закат, то сбудутся желания, мы никогда не состаримся и будем жить хорошо долго-долго», страница 141-я, — и ночью — «…виной тому была водка, которую он пил допоздна», страница 152-я. Допоздна — герой пил водку всю ночь напролёт. По утрам корейцы пьют не водку, но бульон: «… водки-то как много пил, но по утрам никогда не просил бульона. Не хотел беспокоить домашних, вот почему». Страница 195-я. Водка — всеобщий уравнитель: «…накануне отъезда столичный инженер пил водку вместе с Туманом и Чаном». Страница 98-я. Туман — тракторист, а Чан — водитель грузовика. И ничего, пили и разговаривали, едва не целовались. Водка — посредник в соглашательской социальной политике: «…о, господину режиссеру хочется выпить водки? Ничего не поделаешь. Ну, все, надо идти пить водку». Страница 62-я. Бутылка водки — орудие пролетариата: «…Время шло, и рабочие уже грубо ругались, швыряли бутылки из-под водки и, затеяв даже драку, разбивали окно конторы, выбрасывали оттуда телефон и приходно-расходные журналы». Страница 70-я. Водка важнее интересов предприятия: «…внимание Чана (водителя грузовика) и Тумана (тракториста) было сосредоточено больше на чарке с водкой, чем на работе фирмы, о которой совсем не стоило беспокоиться». Страница 98-я. Водка — безотказное снотворное: «…из-за водки, он уснул, тонко похрапывая». Страница 156-я. Корейское правительство ограничивает потребление водки в определённых, строго оговоренных законом случаях: главный герой романа «…вместе с начальниками уездного управления пил водку. Как следует из исправленного два года назад закона о выборах, во время избирательной кампании официально запрещались ночные увеселительные мероприятия, собрания родственников и, конечно, церемонии начала строительных работ, поэтому с тех пор, как они выпивали последний раз, прошло много времени». Страница 36-я. Но водка остаётся напитком патриотов: «…В то время, когда все жители деревни ринулись смотреть пожар, молодые люди, спрятавшись.., изливали свою печаль, думая о захваченной врагами родине, и всю ночь пили водку, чтобы избавиться от страха». Страница 57-я. У водки есть запах и он важнее имиджа: «…от него пахло водкой и, как у человека, долго сидевшего на одном месте, брюки над коленями были сильно мятыми». Страница 101-я. Водка важнее университетского диплома: «…на водку и покер ушли все деньги на обучение». Страница 101-я. Водка важнее любви: «…пил в одиночестве водку, не отводя взгляда от стула, где сидела (когда-то сидела) студентка». Страница 110-я. И самое главное: водка — священный напиток, который используется корейцами как в таинствах христианских — «…накануне Рождества он подарил ей заколку с искусственным жемчугом, потом они съели стейк и выпили водку, а затем всю ночь бродили вдвоем в центре города…» Страница 108-я, — так и в обрядах языческих — «…он совершил большой поклон, полил водкой на могилу, как полагается, одним залпом выпил оставшееся в бутылке…» Страница 156-я. Основа для взаимопонимания: есть лакуны, которые корейцы могли бы заполнить, обратившись к опыту своих северных соседей.