Archive for Июль, 2009

Богобоязненные и смиренные — вот за это!

Суббота, Июль 25th, 2009

Пуштуны, ныне известные всем как фанатики-талибы, сделали из мирового сообщества посмешище. Это особенно заметно, когда небольшие страны посылают в Афганистан свои микро-войска на помощь основным исполнителям, несущим непосильную ношу борьбы с терроризмом. Без войск армян и монголов демократии Афганистану, конечно, не видать. И это при том, что за спиной пуштунов не маячат великие державы, как это было во всех конфликтах второй половины двадцатого века. И это при том, что на пуштунов не работают мировые пропагандистские машины, а всё, что мы о пуштунах знаем, мы знаем со слов их врагов. Варвары, требования их иррациональны, поддержки народа у них нет, религиозные мракобесы, они не щадят ни себя, ни свои семьи, ни пленных врагов. Кажется, что все эти пропагандистские ходы были изобретены нацистами. Но нет, все эти мыслительные операции были отработаны ещё во времена Великой Французской революции и до сих пор используются Би-би-си и «Голосом Америки». В книге «Когда духи показывают когти…» 1969-го года издания с сочувствием цитируются французские республиканские генералы, участвовавшие в подавлении Вандейского мятежа. «…фанатично настроенные крестьяне. …они дорого заплатили за слепую преданность «алтарю и трону». …безрассудное презрение вандейцев к смерти (такие слова обычно означают только то, что убивали вандейцев беспощадно). …в бой они шли как на праздник, — женщины и дети впереди (то есть убивали их целыми семьями). …порой они безоружными кидались на картечь (то есть республиканская артиллерия расстреливала невооружённых людей). …тысячами гибли вандейцы под огнём республиканской армии (то есть речь идёт о массовых убийствах — и Геббельс уже здесь, и Гиммлер). …духовенство продолжало подогревать фанатичную настроенность вандейцев (то есть требования вандейцев иррациональны, потому что исходят от духовенства). Ночные богослужения, как правило, совершались перед самым боем (то есть убивали вандейцев и во время богослужений). …крестьяне почти не выходили из церквей, разве только, чтобы вновь устремиться в бой (то есть крестьяне, искавшие спасения в церкви, не могли найти его и там). …крестьянам усиленно внушали, что сама смерть бессильна перед теми, кто борется за «веру отцов», что убитых в этих «праведных боях» через три дня обретут славное воскресение… или станут святыми мучениками. …мятежники вели войну с отчаянием и жестокостью, беспримерной даже в истории самых свирепых народов». Страница 133-я и 134-я. Когда европейцы начинают толковать о каких-то неизвестных природе «свирепых народах», хочется просто плакать. «Вот чем обернулись богобоязненность и смирение», ловко вворачивают советские авторы книги, не замечая, что спустя девятнадцать лет после Вандейского мятежа те же самые слова можно будет говорить о богобоязненных и смиренных русских.

Три новые (из них одна старая) книжки

Суббота, Июль 25th, 2009

За последние несколько недель мне удалось купить всего лишь три книги. Не думаю, что это много, потому что всегда найдётся человек, купивший больше, и не думаю, что это мало, потому что найдутся и те, которые приобрели две, а то и одну книги. Представители нефтяной промышленности могли бы упрекнуть меня в расточительности, ведь на деньги, потраченные на эти книги, можно было бы купить десятка три литров бензина, а представители промышленности целлюлозо-бумажной, могли бы обвинить меня в скопидомстве. В конце концов я мог бы пожертвовать их на какое-нибудь благое дело какому-нибудь благому человеку под его заверения о благих целях, на которые пожертвования пойдут. Но что есть, то есть. В реальном книжном магазине купил книгу Кристиана Крахта «Карта мира». Ad marginem, Москва, 2009-й год. 213 рублей 50 копеек наличными. Перевод Евгения Воропаева. Выбранные места из книги Кристиана Крахта о его путешествиях по всему миру. Путешествия европейцев заключаются в основном в том, чтобы в чужой стране найти ресторан, гостиницу или публичный дом известной и в родной стране сети ресторанов, гостиниц или публичных домов, и засесть в нём. Француз, не помню в каком романе, летит в экзотическое путешествие в Японию, находит там французский ресторан и в течении не менее чем двухсот страниц выясняет в нём отношения со своей возлюбленной. Потом садится в самолёт и возвращается в Париж. Он был в Стране Восходящего Солнца, как же. Русские путешественники в этом отношении самые экстремальные, поскольку мировых русских торговых сетей не существует. Они везде на чужбине и на родине, в том числе. Надеюсь, Крахт не стандартный европейский путешественник. Купил в сетевом магазине роман Эфраима Бауха «Пустыня внемлет Богу», который был издан в издательстве «Радуга» в Москве в 2002-м году. Серия «Мастера современной прозы» — именно поэтому купил. Наложенный платёж и всё такое. По-моему четыреста рублей. Не меньше. Смешно, что Эфраим Баух попал в эту серию, он пишет по-русски, а серия посвящена переводной прозе. Так мне всегда казалось. И наконец, приобрёл одну из самых важных, как я теперь понимаю, книг своего детства — «Когда духи показывают когти…» И.Н.Неманова, М.А.Рожновой, В.Е.Рожнова. Издательство Политической литературы, Москва, 1969-й год. «Книга рассчитана на пропагандистов и широкий круг читателей». Когда в стране разрешили мистицизм и, в том числе, химический его вариант, я не раз ловил себя на мысли, что имена Бёме, Сведенборга и иже с ними, а так же Тимоти Лири, Олдоса Хаксли и Мескалина мне знакомы. Я же был пионером и комсомольцем, откуда бы я мог их знать? А вот поди ж ты, оттуда практически и знал — из советской пропагандистской литературы. Странно был устроен советский мир, очень странно. Сто пятьдесят рублей, включая оплату почтовых расходов.

Роберту Гранту не удалось стать другом Советского Союза

Пятница, Июль 24th, 2009

Один из героев романа Джона Бэнвилла «Неприкасаемый» говорит, что Геббельс якобы хотел, в случае, если бы немцы вторглись на Британские острова, первым делом захватить Би-би-си. Но не уничтожить же, верно? Кому охота разрушать нормально работающее предприятие? На днях Би-би-си сообщила об издании воспоминаний Энтони Бланта, советского разведчика, который стал прообразом главного героя упомянутого романа Джона Бэнвилла. Он был одним из участников знаменитой Кембриджской четвёрки (пятёрки, шестёрки, семёрки, двадцатки, сотни), которая работала на Советский Союз. Би-би-си на чистом глазу уверяет, что Блант раскаялся в своей деятельности, забывая упомянуть, что во время написания мемуаров Блант находился под надзором спецслужб, его постоянно допрашивали, и он же находился под прессом общественного мнения, потому что его имя рассекретила некая Маргарет Тэтчер. После чтения романа Джона Бэнвилла, который, надо полагать, тоже кое-что знает, не возникает впечатления, что он в чём-либо раскаялся. Сожаление о работе на Советский Союз, которое Энтони Блант, он же Виктор Маскелл, высказывает в романе, обставлено таким количеством двусмысленностей, оговорок и признаний, что иначе как вынужденным это сожаление назвать нельзя. Невероятное число британцев, работавших на Советский Союз, на который по всем параметрам работать было нельзя, вызывает, по-видимому, умственный ступор у всех, кто этого вопроса касается. У англичан на это есть только один ответ: гомосексуализм. Некоторые участники Кембриджского кружка были гомосексуалистами, видите ли. А гомосексуализм, как уверяет Маргарет Картер, биограф Энтони Бланта, это первый шаг на пути к марксизму и большевизму. Невероятное открытие Маргарет Картер даёт широкие возможности для поиска подрывных элементов. Роберт Грант, малоизвестный английский писатель, критик и учёный-литературовед, главный герой романа Джоната Коу «Прикосновение к любви», выражал недовольство некоторыми аспектами внешней политики английского правительства. Издательство «Фантом пресс», Москва, 2003-й год. Перевод Игоря Алюкова. В романе идёт 1986-й год. Для всего человечества это год Чернобыльской катастрофы, а для Роберта Гранта, как человека, стоящего на грани марксизма и большевизма, это был год, когда американская авиация бомбила Ливию и успешно уничтожила дочь ливийского лидера Муамара Каддафи, находившуюся во младенчестве. Людей, приказавших бомбить Ливию, Грант называет варварами. Подруга Гранта предупреждает его от крайних поступков: «…ты точно ни к чему не придёшь, если заведёшь флирт с гомосексуальностью». Страница 220-я. «Прикосновение к любви» — изящный английский роман, рассказывающий об изящной спецоперации британских спецслужб, состоявшей в генерировании событий, — всяких уколов, тычков, толчков, двусмысленностей, — которые в итоге привели к гибели главного героя романа. Ни Роберт Грант, ни, к сожалению, сам Джонатан Коу не увидели в этой череде однонаправленных событий ничего, кроме случайности. Шпион был уничтожен на стадии яйца, ещё до того, как он превратился в личинку, грызущую яблоко. Гусеница в яблоке системы — это образ Энтони Бланта.

Не дозрела

Четверг, Июль 23rd, 2009

В результате противоправных действий героев романа Джона Ирвинга «Свободу медведям!», животные Хитзингерского зоопарка в Вене были выпущены на волю и уничтожены венскими обывателями. Роман издан зао «Центрполиграф» и ооо «Внешторгпресс» в Москве к 45-летию Пражских событий, которыми роман дышит. Перевод О.И.Лапиковой. Уцелели лишь южноамериканские Очковые Медведи и, скорее всего, Чёрные Азиатские. Мысль о Чёрных Медведях приводит друга покойного уже главного героя в бегство. Что это за символика, если учесть, что название зоопарка было транскрибировано необычным способом: не «Хитцингер», что звучало бы более по-австрийски, а «Хитзингер», то есть Хит и Певец, то есть поп-исполнитель? Зоопарк поп-певцов? Из которого вырываются только Очковые. И возможно, Чёрные. Вообще, Джон Ирвинг использует туманную символику не только в случае с зоопарком. Например, на странице 161-й он ставит на одну нравственную доску Адольфа Гитлера и Наполеона Бонапарта, объединяя их тем, что и против одного и против другого австрийское сопротивление использовало лозунг «Народ, час пробил!» Мы, конечно, помним, что наполеоновские объединительные войны пропорционально населению Европы начала девятнадцатого века унесли жизней не меньше, чем гитлеровские объединительные войны, но Наполеон — это так романтично, а Гитлер — это так индустриально. Романтизм или футуризм: способ культурного производства откладывает свой отпечаток на убийцах. Джон Ирвинг в нелюбви к единой Европе договаривается до того, что несколькими страницами позже присоединяет к Наполеону и Гитлеру Священную Римскую империю. Ну знаете ли, это уже ни в какие ворота не лезет! Так на этой доске может оказаться и Йошка Фишер. Надо держать символику под контролем! На странице 139-й он сближает американский полицейский расизм и воззрения старых, то есть времён Второй мировой войны, немцев. Главный герой разглядывает фотографию в газете, на которой овчарка рвёт афроамериканку, а полицейский готовится ещё и ударить её дубинкой. Но разглядывает он её в Австрии, где некоторые люди недавно были наказаны за расистские воззрения, и ему в голову приходят разные туманные мысли. Очень странно звучит теперь и сообщение Джона Ирвинга о том, что люфтваффе без объявления войны бомбило Белград. Война здесь возникает в связи с биографией отца главного героя. Нам не дано предугадать в каком контексте окажется наше слово спустя тридцать даже лет. Сам главный герой жил в шестидесятые годы. Ему было двадцать лет. Что будет, когда нам будет по пятьдесят? — однажды задался он вопросом. То есть в 1998-м году, примерно. А что будет? Через тридцать лет, мой юный друг, люфтваффе снова будет бомбить Белград. В общем, господин Ирвинг, Европа не доросла ещё ни до единства, ни до самостоятельной нравственной жизни. Я правильно Вас понял?

Афганистан. Перезагрузка

Среда, Июль 22nd, 2009

Русские забывают победы и не забывают поражений. Когда спортсмен, например футболист, говорит, что надо поскорее забыть некое поражение, какой-нибудь неудачный матч, то это не есть русский коренной подход: спортсмен в этом случае использует современные психологические приёмы. И совет, выраженный строкой «…и пораженья от победы ты сам не должен отличать» — это тоже не русская точка зрения. Помнить поражения, забывать победы и чувствовать себя постоянно из-за этого несчастным и ущемлённым, пока не будет добыта новая победа — вот это наше. Речь в первую очередь о военных победах и поражениях. Парады, военные демонстрации и вообще милитаризм имеет поэтому в России совсем иное значение, чем где бы то ни было: они вовсе не проявление агрессивности и воинственности. Только кретины могут называть их бряцанием оружием. Напоминание о победах прежних лет и выказывание вооружённой мощи есть средство утишения, умиротворения и нравственного успокоения. Мы победили, сделали своё дело и можем передохнуть. Нет человека настроенного более мирно, чем русский, посмотревший военный парад. Но, например, художественные произведения, которые принято называть пацифистскими, рассказывающие о военных неудачах, потерях, о фронтовых тяготах, напротив вызывают воинственность, жажду мщения и реванша. Что-то, какая-то особенность русского психического строя, постоянно вымывает из народного сознания воспоминания о победах и занозит её мыслью о поражениях. Несмотря на то, что русские одержали неисчислимое множество великолепных побед на море, на суше и в воздухе, обычные русские люди удерживают в памяти лишь считанное их число. И удерживают только за счёт усилий средств массовой информации и школьного образования, которые постоянно о них напоминают, чтобы смягчить страдания от поражений. Есть, правда, поражения настолько болезненные, что даже последующие победы их не обезболивают, например, Цусима. Но в основном боль поражений блокируется более поздними и мощными победами, после которых можно даже улыбаться. По сути теперь Россия самая мирная страна на земле, потому что она в отношении военных поражений никому ничего не спустила. За одним немалым исключением: она проиграла войну в Афганистане. Люди, миролюбивые и понимающие, пытались укрыть это знание от народного сознания. Но нашлись и те, кто эту рану постоянно бередили. Знаменитый фильм «9-я рота», рассказывающий о гибели советского подразделения в Афганистане, создан именно такими людьми. Назовём их подготовителями войны. И благодаря их и других усилиям теперь все от мала до велика хорошо понимают: это было поражение. Поражение, поражение, поражение. А поражения мы не привыкли себе прощать.

Вычитание

Вторник, Июль 21st, 2009

Студент Зигфрид Явотник написал диссертацию о Второй мировой войне, ни разу не упомянув гибель миллионов евреев. И это якобы стало причиной его конфликта с научным руководителем профессором Фихтом. Об этом конфликте Зигги рассказывает в своём дневнике, а Джон Ирвинг довольно некритически передаёт его слова в романе «Свободу медведям!» Издание зао «Центрполиграф» и ооо «Внешторгпресс». Москва, 2003-й год. Перевод О.И.Лапиковой. «…я позволил себе быть настолько субъективным, что…» — пишет Зигги на странице 347-й. Что? А то, Зигги, что не упомянуть гибель миллионов евреев, рассказывая о войне, невозможно. Мысль о Холокосте приходит в голову в первую очередь, когда вспоминаешь о Второй мировой войне. Говорю о своей голове, естественно. А вот, когда говоришь о Холокосте, то мысль о Войне может в голову и не придти, потому что Холокост — понятие более всеобъемлющее, возникшее задолго до Войны и продолжающееся в каком-то отношении до сих пор. Если из Второй мировой войны убрать Холокост, то всё понимание этой Войны рассыплется в прах. Джон Ирвинг где-то в начале романа говорит, что американцы заняли Зальцбург, но не разбомбили его. То есть удивительно, что не разбомбили. Если бы они его разбомбили, никто бы этому не удивился, а вот не разбомбили — и удивительно. Почему? Потому что Холокост. Холокост мог бы оправдать любое действие, любое преступление, любую неудачу — и всё, что угодно. Иногда в какой-нибудь деревушке натыкаешься на памятник и читаешь бесконечный список погибших на Войне и думаешь: вот этих что ли советских людей выменяли на некое число европейцев? Какое, интересно, получилось соотношение погибших спасителей к выжившим спасённым: сто к одному? Тысяча к одному? Я бы предпочёл, чтобы эти мужики никого не спасали. Но Холокост! Понимаете? Я не отрицаю Холокост, — я не Дэвид Ирвинг, — я не теряю надежды поехать однажды в Австрию, но Ф.М.Достоевского перефразирую: раз возможен Холокост значит всё можно. Преподаватель Зигфрида Явотника стоял «…на русско-американской точке зрения, заявляя, что ни одна картина военных зверств не может быть полной без миллионов убитых евреев». Страница 347-я. Точку зрения своего подопечного профессор Фихт не принял. А она проста: убийство маленькой афганской девочки маньяком-беспилотником нельзя оправдать разрушенными небоскрёбами. Джон Ирвинг использовал идею вычитания Холокоста в конкретных целях — против Советской Армии. Вычесть небоскрёбы он не насмелится.

Подлинная история романа «Свободу медведям!» Джона Ирвинга

Вторник, Июль 21st, 2009

Всё обстояло следующим образом. Юный американский гений Джон Ирвинг написал отличный, близкий к очень отличному, дебютный роман «Зигги», повествующий о двух переростках, студентах университета, не сумевших сдать какой-то там экзамен и отправившихся с целью испытать свою дружбу в мотоциклетное путешествие без плана, в результате которого один из них погибает, а другой попадает в рабство к хозяйке гостиницы. Всё. Прекрасно! Джон, садитесь, пять! Джон, входите в историю литературы! Джон, Вы гений! Джон, понимая о себе много, идёт в издательство, и правильно делает, но на дворе стоит, как на зло, год близкий 1968-му. И Джону говорят: Джон, мы ведём борьбу с коммунизмом. Сейчас, как никогда, важно лягать Советский Союз в каждом художественном произведении, будь это даже хокку. Перенесите действие романа поближе к Чехословакии и Венгрии, разверните его в прошлое и получите грант на продолжение обучения в Венском университете пропорциональный количеству строк в Вашем шедевре. Плиззз! Тогда Джон Ирвинг поднял свои студенческие экзерсисы, которые умещались на нескольких рукописных листках, и начал ваять. Действие романа он перенёс из Северной Америки в Югославию и Австрию, зловредного профессора сделал коммунистом, а копов, оккупирующих Северную Америку, превратил в советских солдат. Из краткой справки о военных действиях в конце Второй мировой войны в Югославии и Австрии он выделал биографию отца одного из двух мотоциклистов, — сил на прошлое второго мотоциклиста у Джона Ирвинга не нашлось, — а из воспоминаний о своих детских страхах – историю человека, которого забыли на ночь в Венском зоопарке – длинную, скучную и занудную. В третьей главе, на более чем ста страницах, он описал горячечный бред второго мотоциклиста, которому кажется, будто он сумел убежать от хозяйки гастхофа, освободить животных и продолжить дело уничтоженной автором англосакской разведывательной группы, которую составляли родные погибшего мотоциклиста. В учебно-экзаменационном угаре Джон Ирвинг не забыл даже привести список использованной литературы, но очень небольшой: с таким списком в советском университете он вряд ли мог рассчитывать на что-то большее, чем «удовлетворительно» за курсовую работу. Роман «Смерть медведям!» — туфта. А что же исходный «Зигги»? Отличный «Зигги» был назван первой главой пропагандистского сочинения и под толстым-толстым слоем двух последующих глав даже и не виден. Автор убил и главного героя, и его семью, и его роман. Но жертвы оправдали себя: ведь бархатные революции победили, верно?

Освобождение мяса

Понедельник, Июль 20th, 2009

Джон Ирвинг устами героев романа «Свободу медведям!» высказал необычную даже для нашего времени теорию освобождения на примере двукратного освобождения Хитцингерского зоопарка, г. Вена, Австрия. В конце Второй мировой войны положение Хитцингерского зоопарка в г.Вена было сложным, если не сказать отчаянным. Нечем было кормить людей, не то что бегемотов. Животные были предоставлены себе и своим мукам. Некоторые наиболее сердобольные венцы предпринимали неоднократные попытки освободить хотя бы некоторых из них, несмотря на сопротивление добровольцев-охранников. «Одна обнаглевшая голодная шайка управилась даже с тибетским яком. А какой-то тип в одиночку утащил целого тюленя». Страница 297-я. Всё это были полумеры. Но «…в городе нашёлся благородный герой, который …придумал способ помешать планам мясников. Никто не знал, кто это был, — от него не много осталось. Поскольку, естественно, звери его съели. …он проник в зоопарк и выпустил на волю всех животных». Страница 297-я и 298-я. Свобода! Освобождённые сожрали Освободителя. Потом освобождённые начали пожирать друг друга. А потом — и это был апофеоз освобождения — на животных набросились люди «…с ручными гранатами и кухонными резаками». Страница 298-я. Кого нельзя было съесть, того затоптали. А потом произошла реставрация дореволюционного режима: «…в какой-то момент этой долгой ночи …вмешались русские …и …порядок был восстановлен». Страница 298-я. Можно иронизировать над освобождением венцев от бегемотины и зебрятины, но и только: подлинное освобождение и есть освобождение животных от мяса, и оно было наглым образом остановлено в результате тоталитарного вмешательства. В последней главе книги духовный наследник главного героя во второй раз освобождает зоопарк от его насельников, а их осовобождают от мяса венские обыватели, хотя времена были уже не такие кровожадные, как 1945-й год. Впрочем, второй случай — это, скорее, феномен индивидуального сознания, чем реальное романное событие. Теория осовобождения возникает в романе не случайно — роман написан в 1968-м году, в том самом, когда американская авиация пыталась освободить Вьетнам от джунглей и вьетнамцев, а Советская Армия пыталась установить порядок в Праге. Вполне возможно, что молодой Джон Ирвинг и сам был участником каких-то революционных событий: одно из мест его обучения — Венский университет, а сам роман — за исключением первой главы — производит впечатление, сделанной на заказ пропагандистской стряпни. Но эти подозрения не отменяют ценности теории осовобождения, выдвинутой Джоном Ирвингом. Освобождаемый, береги своё мясо!

Нет слов

Понедельник, Июль 20th, 2009

Американские писатели не знали бы, как избавляться от героев своих романов, не будь на свете Советского Союза. Известно, придумать литературного героя легко, а вот покончить с ним тяжело. Вот что теперь делать с Гринёвым? А? А с Чичиковым? Или, прости Господи, с Раскольниковым? С этими монстрами даже Советская власть не могла расправиться. Однако англосакских литературных представителей она щёлкала как орешки. И англосаксы, когда надо было провести санацию романной территории, этим пользовались. Что делать с надоевшим героем? А отправь его на Восток! Джон Ирвинг не в меру расплодившихся в его романе «Свободу медведям!» членов семьи британских шпионов, придумал по одному подводить поближе к советской зоне оккупации в Австрии и только. Первой, если иметь в виду историческую хронологию, а не последовательность событий в книге, погибла бабушка главного героя. Джон Ирвинг нанял для неё киллера, переодетого в советскую солдатскую форму, а киллера потом устранил. Одной автоматной очередью он решил три проблемы: расстрелял бабушку, не последнего человека в разведсемье, списал преступление на советских солдат и придал уверенности в своих силах венским обывателям. Мы можем! – стали думать они, забросав горшками с геранью псевдорусского пехотинца. Через десять лет вслед за бабушкой отправился папа главного героя: за ним пришли хорватские бандиты, а советские солдаты, патрулировавшие улицы, ничего, естественно, не видели. Вслед за папой отправилась мама. Как раз в это время в Будапеште пролилась кровь восставших венгров, мама вспомнила, что именно в Венгрию восемнадцать лет назад от неё сбежал первый её возлюбленный, и отправилась на его поиски. Она не вернулась. Потом дедушка посреди ночи и снежной бури решил покататься на санках по горному склону, наехал на бревно, предусмотрительно выложенное советскими, нисколько в этом не сомневаюсь, военнопленными, и оставил главного героя одного. Десять лет спустя, остро чувствуя приближение советских войск к Чехословакии, главный герой врезался, управляя мотоциклом, в тракторный прицеп с ульями. И погиб от сверхдозы пчелиного яда. Остался в живых один лишь верный слуга семьи, книгочей и отличный малый, который получил от правительства Соединённых Штатов книгу о правах человека в Северной Америке, а от правительства Австрии — пенсию, хотя и считался погибшим ещё в 1938-м году. У меня нет слов, чтобы выразить благодарность Советской власти вообще и Советской армии в частности, за прореживание англосакских романных лесов.

Свободу медведям? Нет уж, извините!

Воскресенье, Июль 19th, 2009

Врагу не пожелаешь быть отцом главгера, особенно в англосакском романе. Например, в романе Джона Ирвинга «Свободу медведям!». Москва, зао «Центрполиграф» и ооо «Внешторгпресс», 2003-й год. Перевод О.И.Лапиковой. Инициалы переводчицы, кстати, отсылают меня к новому диску группы «Oi-Va-Voi», который я накануне приобрёл, послушал — дважды — и нашёл множество мелодических параллелей моим нынешним балканским, британским и военно-шпионским, в общем, изысканиям. Отца главгера выдёргивают из его любимой Югославии, как кролика из шляпы фокусника, тащат по военным дорогам в Вену, заставляют зачать главгера с дочерью главгерова дедушки, то есть с мамой главгера, а потом, когда главгер немного подрастает, насылают на него, на отца, то есть, хорватских бандитов, которых он когда-то жестоко подставил. Бандиты уводят его в неизвестном направлении. Русские солдаты, патрулировавшие улицы в тот момент, ничего даже не видели, что наводит на грустные размышления: не найдётся ли Вратно Явотник среди несчастных Александра Солженицына? Большую часть романа его сын просидит в Венском зоопарке, наблюдая за режимом работы ночного сторожа, которого он, кроме всего прочего, подозревает в нацизме и издевательстве над млекопитающими ноктуария. У главгера романа, видите ли, есть eine fixe Idee — он стремится к освобождению заключённых зоопарка. Правда, от освобождения больших кошек он уже отказался. Возможное освобождение медведей тоже вызывает в нём морально-нравственные сомнения. Особенно освобождение Чёрного Азиатского Медведя. Освобождённый гигантский бабуин его вообще не вдохновляет. Но есть мелкие животные. Ноктуарий — отделение зоопарка для животных, ведущих ночной образ жизни. Впервые ноктуарий встретился мне в прошлом году в романе В.Г.Зебальда «Аустерлиц» и тоже в связи с концлагерями времён Второй мировой войны. Смысл сближения животных именно ноктуария, а не всего зоопарка, и узников концлагерей от меня ускользает. В общем, никаких революционных действий главгер пока не предпринял. Результат его ночных размышлений тоже довольно жалок. Он близок к мысли, что быть освободителем себе дороже. Открытие, нечего сказать. Но в моей стране, которая специализируется на освобождении серпентариев и спасении обитателей террариумов, эта мысль, при должном подходе, могла бы прозвучать.