Archive for Январь, 2009

Приход социалистический

Суббота, Январь 31st, 2009

Художественный музей во глубине уральских руд. Всего пять залов. Один пустует — часть собрания уехала на гастроли: и эта часть моя любимая. В главном зале расположилась русская живопись от семнадцатого до начала двадцатого века. От заочного портрета Ивана Грозного до Судейкина, Кустодиева и Коровина. Нет икон, нет авангарда, нет ничего актуального. Картины висят минимум в три ряда. Те, которые расположены выше остальных, невозможно толком рассмотреть из-за отблеска ламп. Однажды в отрочестве я говорил с рок-музыкантом, а может быть, поп-музыкантом, и он спросил моего мнения о каком-то концерте. Я сказал, что концерт классный, только нельзя совершенно разобрать текстов песен. Для меня почему-то это было важно. Так и должно быть, — ответил музыкант. Типа, невнятные слова — часть этого искусства. Смотрел на отсвечивающие картины и думал: наверное, это часть музейного творчества, когда картины нельзя рассмотреть. В двух небольших залах выставляется дар семьи одного советского художника музею. В маленьком зальчике-сейфе расположились несколько картин итальянских мастеров и среди них Рафаэль Санти. Принято подвергать авторство Рафаэля сомнению по принципу «в маленьком провинциальном музее не может быть Рафаэля». Но хранись эта картина в большом столичном музее, подлинность Рафаэля могла быть легко доказана. Этой коллекции тесно в этом здании. Она заслуживает того, чтобы хотя бы к 2017-му году занять дачу какого-нибудь местного промышленника или городского головы. Конечно, тогда ей придётся выдержать соревнование с детским садиком или с пионерским лагерем, но у неё появится надежда: конкурировать с садиком или с пионерской организацией не так сложно, как с Куршевелем или с океанскими яхтами. С начальством всё понятно. Не понятно, почему нет сувениров. Ничего не возможно приобрести на память. Пришлось купить каталог выставки современного польского искусства, которая проходила много лет назад и не здесь. Просьба поставить штамп на книге, который бы свидетельствовал, что она приобретена в этом музее, была воспринята как просьба фискальная: у вас же будет чек! Извинился. Ни значков, ни магнитиков, ни футболок — ничего. Ни репродукций вообще, ни репродукций с надписью «Украдено в Н-ской картинной галерее». Ни кусочков холста картины Рафаэля. Пожалуйста, мне вот тот кусочек — с ухом Иосифа. А мне с брошью, которая покоится между грудей Марии. Не беда, что уши будут продаваться сотнями: выставляли же католики десятки указательных пальцев Ионанна Крестителя. Пусть будут новые музейные мощи. Нет, нету. Каждый, в общем, подготавливает приход социалистической революции в меру своих сил и способностей.

Клондайк

Суббота, Январь 31st, 2009

Нашёл золотую жилу. Застолбить её мне не удастся, но мне положен большой старательский. «Большой старательский» — это рассказ Роберта Шекли, да святится имя его. Старателю, открывшему месторождение золота на жаркой пыстынной планете, был положен огромный чан с водой. Я нашёл распродажу книг по цене от десяти до пятидесяти рублей. Надеюсь, нашёл постоянную распродажу. При этом цена в пятьдесят рублей кажется уже запредельной, а цена в десять рублей — не такой уж и низкой, а скорее, приемлемой. Дайте хотя бы стакан воды! Никакой коррупции, никакого кумовства, ничего незаконного — чистая, как слеза младенца, удача. У меня прибавление в книжном семействе. Во-первых, это Виктор Лапицкий. После-словия. Санкт-Петербург, Амфора, 2007-й год — 20 рублей; во-вторых, это Лоренс Даррел. Размышления о Венере Морской. Москва, Бсг-пресс, 2006-й — 10 рублей (пишу и сам не верю); в-третьих, это Дилан Томас. Приключения со сменой кожи. Санкт-Петербург, 2001-й год — 40 рублей (дороговато, конечно); в-четвёртых, это Брайон Гайсин и Терри Уилсон. Здесь, чтобы уйти. Москва, Аст и Адаптек, 2006-й год — 10 рублей (что происходит, я не понимаю?); и наконец, это Луи Альтюссер «Ленин и философия». Ad marginem, Москва, 2005-й год — 79 рублей (в качестве благодарности дискаунтеру). Вот такие странные происходят события. Кроме того, как будто этого мало, хороший человек подарил мне книгу воспоминаний Валерия Янковского «Корея. Янковским», изданную, как не странно это звучит, в городе Владимире в 2003-м году издательством «Маркарт». Книга, как видно, человека необыкновенной судьбы, эмигранта и экспанта, писателя и охотника. Я не считаю охотников лучшими представителями рода человеческого, но в охоте и, отчасти, в рыбалке вижу спасение его: запрети охотникам охотиться на зайчиков и они начнут охотиться на нас. Когда приходиться выбирать, кто больше достоин жизни, — я или зайчик, — всегда почему-то выбираешь себя. Иди в лес, господин с ружьём! Но язык Валерия Янковского… я прочёл несколько страниц… На такой язык променяешь какие-угодно убеждения — и пацифизм, и экологизм, и чадолюбие: то, что не выражено хорошим языком не имеет права на существование. Отчасти это касается и людей как таковых: косноязычный беззащитен, будь он трижды прав и наоборот. То, что мы время от времени наблюдаем нападки на, например, школьный курс русского языка и литературы, на желание принизить его по сравнению с другими предметами, а то и вовсе выбросить на свалку истории, означает лишь подсознательное стремление правящего класса полностью разрушить средства самообороны подчинённого ему народа. Да, цены. Сквозь завалы прошлого, кажется, начала просачиваться новая эпоха.

«Мы ждём Годо»

Четверг, Январь 29th, 2009

Собирается съезд коммунистической партии, не обязательно Советского Союза, очередной или внеочередной. Огромный зал, стены завешены кумачём. Четыре тысячи делегатов, три тысячи гостей со всего мира. Здравицы и речи. В буфетах бесплатная чёрная икра. Бурные аплодисменты. Все встают. На трибуне Генеральный секретарь. Члены политбюро. Отчётный доклад. Металла выплавлено на тридцать процентов больше, дорог построено на пятнадцать процентов дальше, улиц — на сорок процентов шире. Строгие дружеские лица. Сила воздействия на сидящего возле телевизора огромная. Но есть вопрос: а где сам-то… виновник торжества? Это кто? Ну этот, как его… коммунизм. …А кто ж его знает! Обещал быть попозже… Проходит двадцать лет, а то и тридцать. Собирается поместный собор, не обязательно поместный собор Советского Союза. Огромный зал. Стены завешены золотом. Тысячи делегатов. Тысячи гостей. Земство и духовенство. Чёрное и белое. Митрополиты. Епископы. Архиепископы. Игумены. Министры. Генералы. Спокойные умиротворённые лица. Молитва. Все встают. Сила воздействия на сидящего возле телевизора ошеломительная. Но есть вопрос: а где виновник торжества? Не понял, какой виновник торжества? Ну этот, как его… Бог, что ли… А кто ж его знает? Обещал, вроде, быть, но запоздал. Раньше его не могло быть, потому что его коммунисты преследовали. Но двадцать лет уже коммунисты никого не трогают — сами от страха писаются, — а Бог не вернулся. Двадцать лет в ожидании Бога. С ума можно сойти! Инаугурация президента. Не обязательно президента Советского Союза. Я поведу вас к новой, высокотехнологичной жизни. Самоуверенные, даже с учётом годовой инфляции в четырнадцать процентов, лица хозяев жизни. Толпа, которая способна за полгода потерять полтриллиона долларов, и не вспотеть. «Эстрагон сидит на земле и пытается снять ботинок… Входит Владимир. Владимир: Вот я думаю… давно думаю… все спрашиваю себя… во что бы ты превратился… если бы не я… (Решительно.) В жалкую кучу костей, можешь не сомневаться. …Владимир: Может, нам покаяться? Эстрагон: В чем? Владимир: Ну, там… (Пытается подыскать слово.) Да вряд ли стоит вдаваться в подробности. Эстрагон: Уж не в том ли, что мы на свет родились? …Владимир: Ты читал Библию? Эстрагон: Библию? (Размышляет.) Наверное, когда-то просматривал. Владимир (удивленно). Где? В школе для безбожников? Эстрагон: Для безбожников или нет, не знаю… Эстрагон: Пошли отсюда. Владимир: Нельзя. Эстрагон: Почему? Владимир: Мы ждем Годо».

Песни проигравших

Среда, Январь 28th, 2009

«Песни пьющих» Ежи Пильха прочитаны. Однако это не повод для того, чтобы на прощание хлопнуть обложкой. Надо уметь расставаться по-хорошему. Никто не знает, придётся ли ещё когда-нибудь свидеться. А если уж придётся, то  так, чтобы не стыдно было друг другу в глаза посмотреть. Чтобы никто не мог нас упрекнуть, что мы негодные читатели. В конце концов, мы здесь, — и я, и вы, и товарищ Ежи Пильх, и члены его романа, — мы все представляем свои страны и народы, а не просто самих себя безродных. Польские друзья и, в том числе, лично товарищ Ежи Пильх произвели на меня хорошее впечатление. Они обладают добрым чувством юмора. Шутки их уместны и не оскорбительны. За словом в карман они не лезут. Они радушные хозяева. Наше совместное прошлое они поминают, но в количествах умеренных. Они трудолюбивы и честны. Они открыты и мужественны. Они храбрецы, и этого у них не отнять. Они не прочь выпить, но кто же прочь? И не скажешь, что поллитра в день на протяжении тридцати лет ежедневно — это что-то чрезмерное. Конечно, есть в польском характере не то что тайна, но небольшая кривизна. Лично для товарища Пильха она, кстати, не характерна. Но некоторые эпизодические, прямо скажем, персонажи этой кривизной страдают. Это не упрёк нашим польским друзьям — мы и сами кривы. Скажу на буржуазный манер: поляки испытывают чувство вины и точно так же, как его испытываем мы. И не по поводу того, о чём вы сейчас подумали: не из-за того, что кто-то кого-то расстрелял, скорее наоборот, — что кто-то кого-то недорасстрелял. Мы испытываем чувство вины из-за того, что не выполнили возложенные на нас исторические миссии. Богом ли возложенные, папой римским или Третьим Интернационалом — это как раз не важно. Миссия поляков была цивилизаторская. Назовём её католическим проектом для восточной Европы и, вообще, для всей Евразии. Не знаю, что им помешало добиться поставленной цели. Они старались, бились, работали в заданном направлении, но миссию провалили. Наша миссия состояла в том, чтобы одарить уже всё человечество всеобщим равенством, братством, благоденствием и счастьем. И наша миссия была нами позорно провалена. В этом мы с поляками товарищи и братья. Споры между нами — это споры лузеров, аутсайдеров, неудачников, проигравших. Это споры о том, кто хлебает чужого дерьма меньше, а кто больше, и только. » — Польшу жалко, — с горечью говорит доктор. — Польшу больше всего жалко. Польша могла бы стать первой, а так наверняка Америка нас опять опередит». Страница 160-я. Да, только ли одну Польшу жалко, товарищ Пильх?

От подлинной свободы не убежишь

Вторник, Январь 27th, 2009

Они выбрали свободу! То есть, согласно Станиславу Ежи Лецу, оказались в соседней камере. Этот фокус все раскусили. Тогда они выбрали надежду! Не-а, они выбрали Обаму. Надежда в нашем бистро не подаётся. Роман Ежи Пильха «Песни пьющих», изданный «Иностранкой» в 2004-м году в Москве, или «Некуда бежать». Ежи Пильх, между прочим, прекрасный афорист: в каждом абзаце, им написанном, обязательно отыщется жемчужина, которой не грех полюбоваться. Впрочем, невозможно представить себе неафористичный роман, главный герой которого, алкоголик. Точнее так: такой роман невозможно было бы прочесть. Шимон Сама Доброта, один из пациентов Ежи Пильха, бежит из делирического отделения психиатрической больницы. Тайно, ночью, осторожно натолкав вещи в брезентовый мешок, через окно курилки, опасаясь охранников, уходит в большую жизнь. Парадокс: вход и выход в  отделении свободный. Границ нет. Но Шимон Сама Доброта на зло свободе воздвигает границы и сам их преодолевает. Зеленокрылый демон, ведущий с паном Ежиком диспут о свободе и несвободе, удивляется: «Ну, убежит он, а что дальше?» Страница 186-я. Злоумный демон, я вам доложу! Важен не результат, а процесс. Пусть будет немного несвободы в этом свободном мире. Для разнообразия. Пусть она будет рукотворной, если не хватает несвободы натуральной. Ординаторша Кася говорит рассказчику: «…никто — ни я, ни кто-либо другой — и не подумают проверять ваши рукописи». Страница 172-я. Ага, не подумают. Пан Е. замечает: «…сам факт, что вообще кто-то смеет говорить о проверке моих бумаг (или даже о нежелании их проверять), естественно, крайне меня возмутил, и я решил писать скрытно». Страница 172-я. «…когда …одна из ординаторш …вырвала у меня тетрадь и принялась перерывать взглядом то, что там было написано, я решил — на всякий случай — полностью уйти в подполье. И так в этом деле, несмотря на его обременительность,  поднаторел, что конспирация приобрела характер поистине творческий. Я встаю в четыре часа утра …я втихаря прокрадываюсь в тихую комнату и втихаря пишу. В воскресенье с готовым сочинением в кармане я жду у ворот больницы. …В конце дня ты преспокойно проносишь очередную главу мимо охраны у ворот». Страница 172-я. Давайте, оставим на время шпионскую тему. Побег — это проверка свободы на подлинность. Подлинная свобода тотальна, как беременность. Если побег возможен, значит, это не свобода. Шимон бежал. Пан Ежик ушёл в подполье.

Ежи Пильх заметает следы

Вторник, Январь 27th, 2009

Возможно, поляки в конце девяностых прошлого века и в начале нулевых годов этого века участвовали в разработке сценария, идеологическом обосновании и составлении проектно-сметной документации будущего нападения международных террористов на Международный торговый центр в Нью-Йорке. Участвовали в проектировании нового мира. Одного из героев романа «Песни пьщих» Ежи Пильха зовут Самый Неуловимый Террорист. Кто у нас самый Неуловимый Террорист? От его имени, между прочим, пан Е. облевал карту приграничных польско-российских территорий. На родном языке роман Ежи Пильха был опубликован в 2000-м году. За год до известных событий на Манхэттене Януш Гловацкий, ещё один подозрительный польский создатель образов, обрушил башни мтц в своём романе «Ночной сторож». Надо будет его перечитать и переосмыслить в свете открывшихся с помощью Ежи Пильха фактов. Что-то просачивалось наружу из секретных видеоцентров. Что-то носилось в наэлектризованном воздухе польской ноосферы. Роман «Песни пьющих» Ежи Пильха подходит к концу. Осталось страниц пять, не более. Наш автор уже начал заметать следы. Пошёл трёп о том, что автор и рассказчик, который по совместительству ещё и главный герой, — это не совсем одно и то же, что между ними существует зазор, что рассказчик свободен и так далее, и что герой свободен. Тошнит меня от их свободы. Традиционное постмодернистское заметание следов. Посмодернизм  придумали  спецслужбы. Надо будет посмотреть его генеалогию. Пана Е. расшифровали — он теперь у нас пан Ежик. Но пан Ежик не сам по себе герой, он и тот герой, и этот, и он одновременно совокупный пациент делирического отделения психиатрической больницы. Короче, автор — не пан Ежик, а пан Ежик суть всё. Написал бы Ежи Пильх в начале книги о том, что все совпадения случайны, и не надо было двадцать драгоценных страниц тратить на перетирание давно известного. Со страницы 180-й начиная и почти до конца, пан Ежик ведёт диспут со своим личным демоном, который убеждает пана Ежика, что он никто иной, как Шимон Сама Доброта, один из здешних пациентов, хотя мы уже убедились, что пан Е. — всё. А раз он Шимон, то возникла тема цены. Сколько стоило пану Е., он же Шимон Сама Доброта, его пьнянство, начиная с 1978-го года, когда поляк стал папой римским? Хороший вопрос. Демон утверждает, что миллиард злотых старыми. «Сумму для лоха, лицемерно изображающего смирение, практически невосполнимую». Страница 188-я. Откуда у польского алкаша миллиард злотых на пропой? Ага! Пан Ежик пропил таки ход к папе римскому через «Тыгодник повшехны».

Альберта, прикрой!

Понедельник, Январь 26th, 2009

Третий признак шпиона в литературе, а если судить по важности, то и первый — это женщина. Первые два признака здесь. Всем известный Бернар Валькур, журналист, главный герой романа Жиля Куртманша «Воскресный день у бассейна в Кигали» и он же великовозрастный канадский шпион, совершает разведывательную поездку по южным районам объятой гражданской войной Руанды под прикрытием африканской девочки. Якобы ему срочно понадобилось испросить разрешения на брак с нею у её отца, который, между прочим, моложе жениха чуть ли не вдвое и который не находит в себе сил, чтобы не называть будущего зятя на вы. Девочка принадлежит народу тутси, который как раз подвергается  «окончательному решению». Почему Валькур взял с собой женщину тутси, — не хуту, не американку, — не понятно. Может быть, она была лакмусовой бумажкой? Может быть, ему хотелось проверить на ней насколько далеко всё зашло? Может быть, он хотел вычислить степень агрессивности хуту? Герой романа Николаса Борна «Фальшивка», как бы журналист Георг Лашен, едет в ливанский городок, где вот-вот должна произойти резня, вместе с женщиной, которой срочно и посреди гражданской войны с элементами геноцида, понадобилось усыновить арабского ребёнка. Парадокс ситуации заключается в том, что спутница Лашена настолько увлеклась своей ролью, что усыновила, точнее, удочерила ребёнка на самом деле. Предыдущие десять попыток усыновления в горячих точках были профессионально безуспешными. Лашен потом страшно переживал. Польский вариант: Ежи Пильх, роман «Песни пьющих». Пан Е., интеллигентный колдырь, находясь «pod mocnym аniolem» — это аутентичное польское название, в котором, aniol — это, по моему, ангел, — лёжа на кровати в свой квартире, открывает глаза и видит двух бандитов и невероятной красоты поэтессу Альберту Байбай. Она и есть этот самый mocny aniol? Зазвучала славянская тема: за женщиной не надо ехать в Руанду, как канадцам, не надо ехать в Ливан, как немцам — они всегда здесь. Найди только силы открыть глаза после перепоя! Вот они! И все твои! В общем, пан Е. получает задание: поднять старые, непропитые ещё литературные связи и опубликовать стихи Альберты Байбай в «Тыгоднике повшехны», который, между прочим, читает сам папа римский. Стихи её прекрасны. Над ними потрудились лучшие русские знатоки польской поэзии. Папа клюнет. А дальше не твоё дело! Короче, обложившись белой горячкой, красивой женщиной и кучей других смертельных заболеваний, пан Е. на странице 148-й пишет в Россию предупреждение о возможной агрессии тошноты. О, женщина, ты щит!

Ежи Пильх — новый Рихард Зорге

Понедельник, Январь 26th, 2009

Первый признак литературного, романного шпиона — болезнь. Пан Е., писатель и главный герой романа Ежи Пильха «Песни пьющих», изданного «Иностранкой» в 2004-м году в Москве, болен. И болен самой удобной в деле шпионажа болезнью — белой горячкой. Но не только ею: «Я болел всеми болезнями. Болел постоянно», — говорит пан Е. о себе на странице 116-й, как будто одного делирия для алиби недостаточно. Второй признак литературного шпиона — нетранспарентность финансовых источников и потоков. Пан Е., раз двадцать попадал в отделение для делирантов. Пьёт он беспрерывно годами, но понять, откуда у него берутся деньги на лечение невозможно. Судя по названиям, вещества он употребляет — дай бог каждому такие употреблять. Живёт в собственной квартире, хотя по всем признакам должен обитать на помойке. Денег ему хватает не только на водку, но на газеты, журналы, книги, такси, одежду, сигареты, женщин и еду. Источники этих немалых доходов не указываются. «Я пишу так, как писал бы из Сибири или с Лубянки», — определяет пан Е. собственную манеру письма. Страница 110-я. Теперь спросите меня: чей агент пан Е.? Не знаю. Но то, что пан Е. питает симпатию к нашей стране, сомнению не подлежит. В любом евроамериканском романе есть мотив символической тошноты. Я отношу его на счёт общества изобилия и вседозволенности. Героев тошнит «от этого», а «это» может быть чем угодно — даже философией, даже политикой, даже литературой. В Польше ситуация наиболее сложная: народ ещё не адаптировался к свободе и блюёт на каждой третьей странице. Морские окуни тоже блюют, когда их поднимают с глубины на поверхность. Отчасти польская тошнота связана с алкоголимом, но, например, выражение «…и выблюет весь свой жёсткий диск» (страница 122-я) вряд ли имеет только алкогольные ассоциации. На странице 147-й пан Е. недвусмысленно предупреждает Россию: «…изо рта хлынула пенистая блевотина, и я обрыгал всю как есть карту польско-российской приграничной зоны. …бурые струйки моей блевоты пересекают Буг …проскакивают пограничные пункты в Бресте, Медыке, Тересполе …нелегально переходят границу, захлёстывают будки пограничников и тайники контрабандистов…» и так далее. Пану Е. всё одно, что Россия, что Белоруссия, не важно. Но образ «бурой» агрессии очевиден. Пан Е. едва не засыпался в момент передачи этой информации: благо доктор Моисей Гранада оказался своим человеком. «Тихость, абсолютная тихость — основа всего», — похвалил он пана Е. Страница 148-я. Информация от пана Е. на вашем экране монитора. Размышляйте, товарищ.

Пьют-с

Понедельник, Январь 26th, 2009

У поляков нет своих брендов, кроме еженедельника «Тыгодник повшехны» и «Газеты выборчей». Сужу по роману Ежи Пильха «Песни пьющих», изданного «Иностранкой» в 2004-м году в столице нашей Родины городе-герое Москве. Поэтому они их и втыкают, куда не попадя. Вот я, например, никогда в жизни не держал в руках ни того издания, ни другого, но слышал о них множество раз. У Карлсона на чердаке не наберётся столько банок варенья, сколько раз я слышал имена этого тыгодника и этой газеты. Более того, по неизвестной гипно-политической причине моё отношение к этим брендам положительное, хотя спроси меня, что в них положительного, не скажу. Названия красивые. Не удивительно, что «Тыгодник повшехны» объявился в шестой строке романа Ежи Пильха, а «Газета выборча» — на странице 32-й. В романе есть название какого-то алкогольного напитка — палинка — и несколько названий супов, но без кавычек, а значит, пользуйся, кто хочет — это не бренды. Всё остальное нам хорошо известно: «Бехеровка», «Пальмолив», «Омо-автомат», «Джек Дэниэлс», «Смирнофф», «Джонни Уокер», «Форд». Не смотря на контекст, «Форд», «Пальмолив» и «Омо-автомат» — это не спиртные напитки. Всё. И всё, в общем, не польское. Не густо для 94-х страниц убористого печатного текста. Не густо даже по сравнению с советскими временами. Те, советских времён бренды я уже забыл как назывались, но помню, что были польская косметика и парфюмерия, одежда, замороженные овощи и журналы. Был журнал «Шпильки»: на его страницах мне однажды довелось увидеть изображение двух женщины с горящими лампочками в заднем проходе. Когда они попались мне на глаза, я подумал, что, наконец-то, увидел порнографию и обрадовался! Я же приобщился к ценностям западной цивилизации. И был прав — это и была порнография. Польша строила корабли, автомобили и даже самолёты. Из Польши привозили католические распятия. В Польше можно было посмотреть стриптиз. Было несколько первоклассных музыкальных и литературных брендов вроде Лема и Леца. И на востоке их называли западом, и на западе — востоком, ага. А ещё были польские фильмы и мультики. А ещё была военная служба в Польше: тоже развлечение. А ещё был польский театр. А ещё были польские почтовые марки. А ещё у Польши был духовно-нравственный авторитет: слово поляков имело вес. Где всё? Ежи Пильх говорит: пьют-с.

Ежи Пильх свидетельствует: нет русского, нет поляка

Понедельник, Январь 26th, 2009

А кто есть? Есть страждущие. Тринадцатая глава из романа Ежи Пильха «Песни пьющих» — целиком подборка великолепных цитат на алкогольную тему. Лучшие, естественно, принадлежат русским и Чарльзу Буковски. Вообще, есть подозрение, что алкогольную славу русскому народу принесли не пьяницы, а литераторы. Литераторы дискредитируют Россию. И точно этим же сейчас занимается Ежи Пильх в отношении Польши. Я только что добрался до 94-й страницы его разоблачительного сочинения, изданного «Иностранкой» из Москвы в 2004-м году в серии «За иллюминатором». Перевод Ксении Старосельской. Смысл произведения, собственно, таков: никаких поляков не существует, если помнить о русских. И само собой, русских тоже нет, если помнить о поляках. Различия между поляками и русскими в свете романа Ежи Пильха ничтожны. Между воронежцами и вятичами больше различий, чем между поляками и русскими. Наш священный праздник изгнания поляков из Москвы не более праздник, чем праздник изгнания из Москвы архангелогородцев. Поляки пьют! Ну так что ж? Все мы, случается, выпиваем. Поляки пьют водку «Смирнофф», виски «Джони Уокер» и какую-то палинку, — возможно, палёнку, — а что пьют русские? Воду, что ли? Русские расстреливали польских офицеров! Вот беда: русские, случалось, расстреливали и русских офицеров. И советских даже. Русские депортировали поляков в Сибирь? Да, Бог ты мой, русские сами себя депортировали в Сибирь и не раз. И до того привыкли туда депортироваться, что теперь боятся, как бы  их оттуда не репортировали. Может быть, где-то рассказы о притеснениях со стороны русских и годятся на роль отличительного национального признака, но здесь — нет. Различия должны удивлять, а то — расстрел, депортация… Больше ничего поляки придумать не могут, потому что отличий от нас у них нет. Вот если бы на них обрушилось цунами. Или птичий грипп. Или лихорадка Эбола. Поляки живут в однотипных квартирах. Из окон польских квартир виден металлургический комбинат имени В.И.Ленина — бывшего имени. Время от времени поляки проходят курс лечения в наркологическом отделении психиатрической больницы. Польский делирий самый расхожий — проститутки, стихи, бандиты, папа римский. А сейчас, наверное, уже без папы. Вот и всё. Что есть польский человек в свете беспощадной прозы Ежи Пильха? Польский человек есть человек русский, говорящий по-польски. И, может быть, немножко скучающий без Сибири.