Archive for Ноябрь, 2008

Руссо туристо облико экстремале

Воскресенье, Ноябрь 30th, 2008

Уважаю журналистов. Новостей мало. Новостей на всех не хватает. Ради них журналистам приходится удивляться чему-нибудь привычному, например, восходу Солнца. Или продолжительности светового дня. Срочно! В номер! Сегодня в Москве продолжительность светового дня составила семь часов двадцать девять минут! И на первую страницу аршинными буквами. Из этой же серии: русские туристы едут в Таиланд. Там же беспорядки, а они едут. Журналисты удивляются восходу Солнца. Русских туристов не пугают даже возможные цунами, а уж беспорядки для них — аттракцион в цирке. Русские туристы пережили двадцатый век. Прошли его от начала до конца. Некоторые, правда, сошли с крутого маршрута, но группа-то до базы добралась. Более того, русские туристы сами проложили экстремальный маршрут двадцатого века, сами его оборудовали, сами нашли места для стоянок, сами его описали. Они не были зрителями. Они не смотрели на двадцатый век по телевизору, сидя где-нибудь в австралийском палисаднике, а были самыми активными его участниками. И вот: беспорядки в Таиланде… Русские туристы едут в Египет, хотя египетские водители автобусов убили русских туристов больше, чем все остальные мусульманские террористы вместе взятые. Русские туристы едут во Францию, потрясаемую межэтническими столкновениями, молодёжными бунтами и философскими размышлениями. Русских туристов можно понять, когда они едут в Англию: её столица — кокаиновый центр Европы, а её правительство когда-то называли первым на Земле наркокартелем. Русские туристы едут даже в Эстонию, хотя там их, как повелось издревле, не любят. Русские туристы едут в Германию, в те места, где морили с голоду, расстреливали и сжигали их предков — им по фиг: они сами только вчера вышли из концлагеря. Русские туристы едут в Испанию, где они числятся грубыми мафиози, а телефоны их прослушиваются. Пусть испанцы изучают русский язык. И вот: беспорядки в Таиланде… Русские туристы едут даже в такие страны, где никогда ничего не происходит, а это для русских туристов самое страшное испытание, но и оно им по фиг. Русские туристы едут по своей нынешней стране — по России! Русские туристы едут по своей прошлой стране — по Украине. Русские едут по своей будущей стране — по Крыму. Революционные беспорядки? Ну назовите, наконец, какую-нибудь серьёзную причину для того, чтобы Солнце не взошло. Или для того, чтобы русские туристы не поехали в Таиланд.

Хорошая новость из Мумбаи

Воскресенье, Ноябрь 30th, 2008

Индийская полиция утверждает, что в атаке на Мумбаи (Бомбей) участвовало всего десять человек. Всего десять человек! Когда-то я жил в городе, в котором действовал кровавый маньяк, нападавший на женщин. И он один довёл город до психоза. Я помню, как моя коллега в то время рассказывала, будто на тёмной улице её преследовал мужчина, но она спаслась в троллейбус. Двери перед ним захлопнулись, а она увидела в окне его искажённое лицо. «- А-а-а-а-а-х!» — выдохнул маньяк от досады в ту щель, которая образуется между дверными троллейбусными створками. Это был последний троллейбус! Чёрт! Однажды в своём родном подъезде я ждал лифта вместе с женщиной. Она вошла первой, но тут же повернулась ко мне и сказала: «- Я поеду одна! — а мне в утешение добавила. — Я вас боюсь!» Мне ничего не оставалось как сказать, что я её тоже боюсь. Это был последний лифт! Блин! Один маньяк и один полуторамиллионный город. Соотношение почти такое же, как в Мумбаи (Бомбее) десять человек против семнадцати миллионного мегаполиса: 10:17=1,7 Тогда, во времена кровавого маньяка, я думал, а сколько понадобится человек, чтобы не запугать, — для страха и ужаса нужен один, — а разрушить в социальном и нравственном отношении полуторамиллионный город? Мои выводы были неутешительными. В то время я впервые обратил внимание на численность боевиков во время Декабрьского вооружённого восстания в Москве, которое стало кульминацией Революции 1905-го года. Число этих людей, определивших во многом историю двадцатого столетия, составляло пятьдесят человек. Сейчас у меня нет возможности перепроверять его, но вот косвенное свидетельство: «Большевик Литвин-Седой З.Я. писал: «Каждый рабочий стремился приобрести револьвер или кинжал. На фабриках готовили пики, кистени, кинжалы… Оружия разного рода было у повстанцев не более 250 единиц». Каждый рабочий — 250 единиц. Что-то не сходится? З.Я. Литвин-Седой смотрит на ситуацию изнутри небольшой, микроскопической группы, но ему кажется, что весь мир занят этой борьбой. И он прав: будь боевиков в Мумбаи двадцать пять эсеров с заточками и столько же большевиков с кистенями — мир перевернулся бы. В общем, из Мумбаи есть хорошая новость: народ (масса) значения не имеет, но при этом каждый из нас в отдельности кое-что да значит.

Парадоксы антиамериканизма

Воскресенье, Ноябрь 30th, 2008

На обложке книги Триши Уорден «Смерть наследственна» помещена выдержка из какого-то книжного обозрения: «Идеальные тексты одного из самых значимых американских авторов. Триша Уорден достойна своего культа». Я бы сказал: прекрасные тексты. Хотя да, идеальные тоже. Я согласен. А раз так, то и всё остальное не кажется преувеличением. Почему бы автору таких текстов не быть одним из самых значимых американских авторов? И почему бы такому автору не иметь своего культа? Книгоиздатели, значит, не обманули меня! Поразительно! Я привык совсем к другому: производители творога и те не вполне честны со мной, хотя творог — он едва ли не духовная сущность, как, например, совесть или любовь к отчизне. Сегодня в супермаркете, пока шёл с рыбой от холодильника к кассе, она успела подорожать на пятнадцать процентов. Кассирша спросила: » — Будете брать?» В чём смысл вопроса? Не брать? А что я буду есть, если не буду брать? Или вы рекомендуете подождать, пока она подешевеет? Как бензин, например. Сюда бы того чудака из рассказа Триши Уорден «боль на тарелке — хорошая жрачка» — он бы насладился. Ему, видите ли, не доставало унижений. Ему приходилось на них настаивать. Ему приходилось за них бороться. Вспоминая язык советской эпохи, можно сказать, что ему приходилось их доставать. Он доставал унижения у нужных людей. Он бы мог оценить по достоинству это «Будете брать?» Но его здесь нет. И нет Триши Уорден, его создателя. Парадоксы антиамериканизма: заключённый М.Ходорковский известен каждому жителю страны, даже тому из нас, которые совершенно не интересуются уголовным правом, а писательница Триша Уорден при этом не известна никому, за исключением профессионалов и меня, её читателя. Один символизирует  разруху и распад моей страны, но имя его на слуху, а другая — разруху и распад их страны, но имя её нам, за исключением меня, не известно. Из американских рук не хочется брать даже то, что в определённом контексте антиамериканское, настолько далеко зашло дело непрязни, а из своих рук можем взять что угодно, да хоть проамериканское. Вся духовная пища делается в Соединённых Штатах — и проамериканская, и антиамериканская, — это понятно, но и в сложных обстоятельствах надо не забывать о здоровье и соблюдать баланс питательных веществ.

Эксклюзив

Суббота, Ноябрь 29th, 2008

О, суббота! В отличном стиле починил замок входной бронированной двери китайского производства. В отличном стиле добежал до магазина и купил рыбы. Дождался, когда ею начинят пирог. Насладился пирогом с рыбой. Только пирогом. Вчера несколько раз послушал песню Бориса Гребенщикова «Мама, я не могу больше пить!» и до сих пор чувствую её благотворное влияние. Продегустировал северокавказский каштановый мёд и остался в том мнении, что это лучший мёд на Земле. Отличное настроение медленно, но верно переросло в великолепное. И главное, я снова читаю Тришу Уорден. Тираж её книги «Смерть наследственна», которую издало Эксмо в Москве в 2004-м году, три тысячи экземпляров. Он указан на предпоследней странице. Допустим, что это правда, хотя книгопечатникам свойственно делать опечатки, ну и что? Мне сегодня сказали, что видели эту книгу в магазине. Пусть. Я и сам, когда покупал её, видел оставшиеся сиротами ещё два экземпляра. Но допустим, что все три тысячи экземпляров книги распроданы, хотя это маловероятно. Допустим, а это ещё более невероятно, что именно сейчас, ну пусть не в эту минуту, но в эти дни, все экземпляры книги читаются одновременно с моим. Значит, сейчас на всю страну три тысячи человек читающих Тришу Уорден. Предположение, что происходят коллективные чтения, я категорически отметаю, иначе нить моих размышлений прервётся. Отметаю я и предположение о том, что её печатают пираты. Слишком много допущений! Если без допущений, то на всю страну сейчас есть только один читатель Триши Уорден — я. И вот от этой мысли меня по настоящему тащит и плющит. Чтобы и кто бы сейчас не делал в стране, обязательно найдётся ещё один человек, который делает точно то же самое. Какая бы человеку не улыбнулась удача, какая бы не стряслась беда — и в удаче и в беде у него есть двойник. Точно такой же горемыка или счастливец. А обычно не один двойник, а превеликое множество двойников, способных отравить какое угодно удовольствие. Если бы человек мог видеть всех тех, кому везёт односекундно с ним, он бы, наверное, расплакался. Но можно никого не спрашивать, читают ли они Тришу Уорден? Она отсутствует: её нет ни воздухе, ни в словах, ни в стиле. Я один читаю её. А это потрясающее чувство знать, что ты не входишь ни в какие списки, ни в какие рейтинги, что статистика не понимает, что с тобой делать, хотя она всегда знает, что делать, но на этот раз я не для неё. Мой случай особый.

Отличное настроение

Суббота, Ноябрь 29th, 2008

Отличное настроение! Его слагаемые: во-первых, ноябрь. Ноябрь Божественный. Небо закрыто низкими — бывают и ниже — тучами. Называть их свинцовыми язык не поворачивается: если это свинец, то обворжительный. Температура воздуха около нуля. Слабый ветерок. Снег лежит местами и только на газонах. А если посмотреть с неба, то и на плоских крышах. Сухой асфальт добавляет настроения. Парк в дымке тополиных и берёзовых ветвей. Во-вторых, сборник рассказов Триши Уорден «Смерть наследственна». Я думаю, что в имени и фамилии Триши Уорден дважды сокрыто слово родина: Триша — это, наверное, Патрисия, а Уорден — это родина по созвучию. Переводчик много раз использовал слово «уродина», а оно родине родственница. Только что прочёл великолепный рассказ «боль на тарелке — хорошая жрачка» о человеке, который… в общем, об очень сложном человеке. В Соединённых Штатах, по-видимому, как в раю, очень мало боли. А без боли, — это тоже мысль Триши Уорден, но я позабыл её отчеркнуть и не могу сослаться на страницу, — нельзя понять, что в твоей жизни есть хорошо, а что — плохо. Хотя, может быть, эту мысль высказал Эудженио Монтале, «Избранное» которого я читаю параллельно. Или, и очень вероятно, эта мысль принадлежит М.Ходорковскому, а то и самому Б.Акунину: вчера я прочёл их переписку. Не знать, где хорошо, а где плохо — это грех. Человек Триши Уорден находится в постоянных поисках боли. Боль — дефицит. Звучит тема обезболивающих средств, которые суть бесовство. Человек хватается за любую соломинку, лишь бы получить немного боли и унижений, естественно, как разновидности её. Смешно сказать, но бедняга пользуется даже услугами почтового отделения, намеренно провоцирует почтовых служащих, чтобы хоть немного унизиться. Он называет почтовое отделение «изобильным источником дискомфорта». Смешной! У меня есть на примете почтовое отделение, в котором он мог бы получать заряд дискомфорта на несколько недель вперёд, в том числе и от посетителей. Безвозмездно. Я мог бы посоветовать ему одну детскую поликлинику и поликлинику взрослую особенно. И ещё есть на примете учреждения. Приезжай сюда, человечище, здесь много боли и нет греха. И наконец, в-третьих: попался вчера на лоховской разводке и выплатил ни за что шестьсот восемь рублей восемьдесят шесть копеек. Очень бодрит. Такая жажда жизни сразу появляется. А в сумме — отличное настроение, да.

Ни в коем случае. Ни за что. Никто.

Пятница, Ноябрь 28th, 2008

В номере тридцать седьмом журнала Esquire прочёл переписку Б.Акунина и М.Ходорковского, которая живо навеяла мне воспоминания о случае, произошедшем с великим норвежским писателем Кнутом Гамсуном, лауреатом Нобелевской премии по литературе. В годы Второй мировой войны Кнут Гамсун, его жена Мария и их дети были участниками национал-социалистического движения в Норвегии. Сведения почерпнуты из книги Натальи Будур «Кнут Гамсун: Мистерия жизни», которую издала «Молодая гвардия» в этом году в серии «жзл». После войны национал-социалисты по всей Европе оказались на скамьях подсудимых, поскольку проиграли либерально-коммунистической коалиции, а среди них и семья Гамсун. Самого Кнута Гамсуна норвежское правосудие пыталось «выгородить» путём объявления его умалишённым. Международный имидж Норвегии мог быть таким образом спасён, но творчество писателя, как творчество слабоумного, уничтожалось. Кнут Гамсун, не смотря на то, что был патриотом своей страны, отказался жертвовать ради неё своими творениями. У патриотизма есть пределы. Делом Гамсуна занимался один из лучших норвежских психиатров доктор Лангфельдт. «…он пригласил к себе Марию Гамсун (вернее, получил разрешение на беседу с ней, поскольку она сидела в тюрьме) и убедил её, что, ради блага мужа, ей необходимо рассказать всё, что она о нём знает, — вплоть до подробностей их сексуальной жизни. …она поверила и много чего рассказала. Быть может, ей впервые за долгие годы предоставилась возможность выговориться… Быть может, доктор смог её обаять… Быть может, она просто устала и потеряла над собой контроль…» Страница 285-я. А потом её откровения доктор Лангфельдт опубликовал. Но важно здесь то, что человек, находящийся в узилище, находится в ином состоянии сознания, нежели его обычное сознание. Есть люди, наверное, которые иное состояние сознания узников используют в своих целях, как доктор Лангфельдт. М.Ходорковский это тоже понимает: «…Не имея собеседника, я разговариваю сам с собой, спорю с собой, поясняю себе. Такая «творческая шизофрения». Страница 100-я Esquire. Понимает это и Б.Акунин: «…Находясь в заключении, Вы опубликовали несколько статей, некоторые из которых вызвали род переполоха среди людей, считавших своим единомышленником». Род переполоха. Что это? Кнут Гамсун замечает по поводу действий своего психиатра: «Узника ни в коем случае нельзя щадить. Ни за что!» Страница 292-я из его биографии. Никто не должен щадить. Никто.

Проблема 2678-го года

Пятница, Ноябрь 28th, 2008

Допустим, с 2012-го года российские президенты будут избираться на шестилетние сроки. Тогда через сто одиннадцать президентских сроков нашей новоизменённой Конституции исполнится ровно 666 (Шестьсот шестьдесят шесть) лет. Среди читателей блога «Тарбаган» нет наивных людей, которым нужно объяснять, что это значит — 666? Проблему 2678-го года легко решить путём увеличения срока президентских полномочий, например, с шести до семи лет, но вряд ли найдутся политики, которые отважатся на столь радикальные изменения Конституции. Год 2678-й становится, таким образом, серьёзной проблемой для нашей страны в целом и, прежде всего, для её будущих поколений. Во что конкретно выльется эта проблема мы точно знать не можем, но при достаточном финансировании очертить круг угроз возможно. Наша страна располагает богатым выбором футурологов и прогнозистов, которым со стопроцентным результатом удавалось предсказать многие события, например, избрание президентов или исход футбольных матчей. Но у стопроцентного результата тоже есть смета: не такая высокая, как у пятидесяти-процентного-и-один-голос-результата, но она есть. Что делать? Во-первых, не надо изобретать велосипед. Во-вторых, необходимо создать Национальный Фонд 2678-го года. Название условное, конечно. То название, которое на самом деле будет носить фонд, потребует серьёзных интеллектуальных, финансовых и, не будем этого бояться, духовно-нравственных усилий. Мы не можем позволить, чтобы имя фонда на каком-нибудь, пусть и редком языке, означало что-нибудь двусмысленное. А несложно предположить, что к имени фонда будут обращаться самые разные народы, так как проблема 2678-го по определению коснётся не только нашей страны, но и многих других стран. Потребует серьёзных вложений так же исследование возможного фактического, юридического и почтового адресов фонда. Ну, рассмешим же народ, если будем указывать в адресе улицу Смазчиков или Долбильщиков! Пять-десять процентов внутреннего валового продукта могли бы в какой-то степени снизить остроту проблемы. Я уж не говорю о составлении штатного расписания. Мы должны найти баланс между будущим и настоящим. Не стоит перенапрягать экономику страны — важнейший вопрос о руководстве фонда можно решить явочным порядком. Я уже здесь.

Переписка Б.Акунина, М.Ходорковского и Т.Уорден

Пятница, Ноябрь 28th, 2008

Я, может быть, так же одинок, как и Михаил Ходорковский, но я, по крайней мере, не хочу вас осчастливить. Приплыл самотёком тридцать седьмой (символический, то есть) номер крутого Esquire в целлофане, а там переписка Б.Акунина и М.Ходорковского, которую журнал назвал разговором. Разговор — не переписка: такие нестыковки меня серьёзно волнуют, потому что фундаментально подрывают текст. Если поместить нестывку в контекст политической и экономической борьбы, то она, конечно, будет называться диверсией. Кроме того, переписка-разговор (далее п.-р.) напечатана на страницах, отличающихся от остальных страниц журнала цветом, а это тоже наводит на подозрения. Первое, главное и, в общем, единственное впечатление, не считая нескольких мелких штрихов: неужели кто-то ещё говорит, пишет, спорит в стилистике п.-р. Б.Акунина и М.Ходорковского? Я хочу сказать: кроме них? Неужели кто-то ещё вот так же тягуче, заунывно пишет и говорит, используя старинные слова и обороты, вышедший из употребления лексикон и настроения уже умершие? Всегда кажется, что язык, когда умирает, то умирает вместе со своим временем, умирает целиком и полностью во всех слоях и областях жизни. Но только кажется. После его смерти обязательно находятся люди, которые продолжают говорить на этом языке, находят его точным и красивым, хотя для большинства он абракадабра, в которой любое слово может обозначать любое понятие. И это хорошо, что кто-то хранит, пусть и в сектантском стиле, сокровища предков. Но плохо, когда  говорящие на мёртвых языке, хотят сделать его языком большинства. Триша Уорден, а это американская писательница, её книгу «Смерть наследственна» в переводе Максима Немцова я много раз цитировал, знает об этом поболее. Она пишет на странице 174-й: «…я с таким же успехом могу выковырять из носа славную сочную козюлю и метнуть в них, а они попробуют поймать её ртом. и это можно будет назвать приветствием. когда ко мне подходит какой-нибудь парень и лупит меня по башке бейсбольной битой, можно назвать это супружеством. когда моя мать суёт 62 леденца себе в жопу и распевает «харе кришна», давайте назовём это рождеством. всё это запросто может означать что угодно». Свобода, демократия, рыночная экономика — означают что угодно, а не только что-то противоположное по смыслу, как у Оруэлла. Мелочи. А теперь объясните мне: почему Esquire интервью с М.Ходорковским публикует, а с Тришей Уорден — нет? Раз он такой крутой.

Детство долгое и детство короткое

Пятница, Ноябрь 28th, 2008

Когда я был маленьким мальчиком, но уже был обременён чувством вины — за мною тянулся шлейф некрасивых поступков, проступков, преступлений и событий типа «чуть-чуть бы и…», о которых до сих пор страшно подумать, — я надеялся, что, когда закончится детство, мой моральный счёт обнулится и я избавлюсь от тяготившего меня чувства. По моим расчётам счёт должен был обнулиться годам к шестнадцати или семнадцати, но уж точно, — в армию уходят не дети, — до восемнадцати лет. Короче, детство закончилось, а счёт не обнулился. А может быть, не закончилось… У меня было очень долгое детство — не знаю, с чем это было связано, возможно, мощные серии ядерных испытаний в атмосфере, которые ему предшествовали, как-то повлияли на течение времени, не знаю, — долгое — это я понимал и раньше, но недавно стал замечать, что оно увеличивается в размерах по отношению ко всей моей жизни. Я взрослый человек, но время взрослой жизни во мне крохи, а время детства — почти всё. Моё детство похоже на опухоль. Я недавно говорил с несколькими людьми, которым можно доверять. Я их спрашивал: «- У вас было долгое детство?» Они мне отвечали: » — Пролетело как один миг!» «- Нет, это понятно, что пролетело, и вот этот ужин пролетит, — но оно было долгое?» «Очень короткое! Не успели оглянуться». По неизвестной причине у меня было долгое детство, в него могло поместиться что угодно, любое событие любого масштаба, люди могли поместиться, могло поместиться время бывшее до меня или шедшее где-то с боку, а потом вдруг прилипавшее, как прилипает вишнёвая смола к пальцам. А у других — время детства короткое… Вот поэтому, значит, бывает так, что пообещаешь что-нибудь ребёнку или сам про себя решишь что-нибудь для него сделать, например отправиться с ним на рыбалку и скоро, а твоё обещание помещается в твоё детство, из которого ты состоишь, и превращается в долгую, в долгую историю, в такую помещичью повесть с медленной ездой, в какое-нибудь путешествие чумаков с остановками, с чаем под звёздным небом, а потом, приготовившись, закупив снасти и снаряжение, ты звонишь ребёнку и говоришь: «Ну что, поехали?» А он отвечает: » — Не могу, на работе зашиваюсь! — На работе?! — А что делать, я ж не мажор! Из армии пришёл… — Из армии?! — Женился… — Женился?! — Институт пришлось бросить… — Институт?! А как же… Мы же на рыбалку с тобой собирались съездить… — На рыбалку? Ну, ребята вот подрастут… — Ребята?! — Двое… — Двое?! Двое?! Срочно поезжай на рыбалку! Не откладывай ни секунды! Срочно поезжай на рыбалку! — Да куда спешить? Съездим ещё. — Немедленно! Сейчас же! А то детство кончится!»

В народ из окна

Четверг, Ноябрь 27th, 2008

Что я вижу? Поработаю немного камерой наблюдения. Я вижу компьютерную би-алфавитную клавиатуру, на которой латиница нанесена буквами большими, но зато серыми, а кириллица меньшими, зато красными. Термин «би-алфавитная» я придумал только что за словарной бедностью. Кириллица видна лучше. Клавиатура старая, но привычная. Я печатаю десятью пальцами. Извините, — это опечатка, — двумя пальцами. Нет, четырьмя. Для десяти пальцев у меня не хватает скорости мозга: я не смог по-настоящему перешить и разогнать мозг, доставшийся мне при рождении. За клавиатурой на экране монитора плывёт текст: «Что я вижу? Поработаю немного камерой наблюдения. Я вижу компьютерную би-алфавитную…» и так далее. В принципе, на этом можно зациклиться, но там, за монитором, есть подоконник белого цвета, совершенно пустынный, а за ним окно — это одно из окон второго этажа старинного, в общем, здания. За окном качаются ветви берёз. Берёз! Чувствуете настроение? С крыши обильно течёт, это тает вчерашний снег. Тепло. Правда эта крыша устроена таким образом, что с неё течёт даже в сорокаградусный мороз. Обстановка – ранняя весна. За берёзами дорога, которую я не вижу, но постоянно слышу. За дорогой часть газона, покрытого не очень ровным снегом, потом пешеходная дорожка, в общем, аллея, на ней щит для игры в стрит-бол, а за аллеей огороженная сеткой площадка для игры в пляжный волейбол. Летом на ней постоянно играют женские пары в бикини. Летом возле неё хочется жить, а не только работать. По алле постоянно идут родители с детьми и большие детские группы. Они идут в спортивный комплекс, который я, к сожалению, не могу описать, потому что не вижу его, он справа, за стеной. Я, понимаете ли, камера наблюдения, установленная довольно жёстко. За площадкой череда голубых, между прочим, елей, потом ещё одна дорога для автомобилей, потом три пятиэтажных дома из серого и жёлтого кирпича, повёрнутых ко мне торцами. На торцах укреплены балконы синего и зелёного цвета. На балкон третьего этажа дома, стоящего в середине, вышли двое мужчин. Они некоторое время нервно курили, а потом начали так же нервно друг друга мутузить. К ним хотела выйти женщина в халате, но передумала. Мужчины скрываются за ограждением балкона, наверное, для того, чтобы я смог полюбоваться красотой их знакомой. Неужели из-за неё? Потом они появились, как куклы в кукольном театре, над занавесом, и захотели выброситься вниз по очереди или вместе – не понять. Но нет, вместе. Они падают прямо на «тойоту-камри», а та завывает. Прибежал хозяин автомобиля и бьёт упавших электрошокером. Женщина спокойно смотрит вниз с высоты, примерно, десять метров. Мне кажется, она решила все свои проблемы. Умница. А не последовать ли её примеру: взять сейчас телефон, стол, сейф, принтер, двух бухгалтеров и выбросить всё на «мерседес» под окном? Послушать его верещанье и уйти в народ.