Archive for the ‘Случайные книги’ Category

Русское яйцо

Четверг, Ноябрь 23rd, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianРусские раскрашивали яйца в течение всей весны. «Церковный пасхальный календарь в значительной мере заслонил архаичную сущность обрядов, связанных с яйцами, но содержание росписи писанок», «крашенок» «уводит нас в глубокую древность. Здесь есть и небесные олени, и картина мира, и множество древних символов жизни и плодородия. В наших музейных этнографических коллекциях хранятся тысячи писанок, являющихся, пожалуй, самым массовым наследием языческих представлений». [1] Однако «магические действия с яйцами», которые «широко применялись» «в весенней обрядности» «по всему славянскому миру» [2] указывают на то, что и земледельческий календарь превратил и спрятал сущность яйца. Для земледельцев яйцо связано с плодородием земли: «выезд на первую пахоту производился «з солью, з хлебом, з белым яйцом». «Нередко яйцо закапывали в землю, катали по полю, засеянному житом». [3] Но изначальное значение яйца — космическое. Само по себе яйцо символизирует землю, укрытую небом. Земля подобна желтку и является шаром. Идеограмма яйца — ромб и квадрат: ромб — символ желтка и, следовательно, земли, квадрат — символ скорлупы и, следовательно, неба. Крестьянами они были переосмыслены как символы плода, находящегося во чреве. На астрономическую сущность яйца указывает и «известный у русских» «обычай разбивать яйцо о лоб выведенного на первую пашню коня». «У южных славян яйцо разбивают перед первой вспашкой о лоб правого вола». [4] Кони и волы в ходе замены астрономической символики на символику плодородия заменили лосей и оленей, символизировавших созвездие Большой и Малой медведиц. Русские ещё в средневековье называли эти созвездия Лосихами. Место встречи Неба и Земли с Медведицами — Полярная звезда, которая находится во лбу Лосихи, на вышивках — во лбу коня. Знак Полярной звезды — равноконечный крест. На русских вышивках «идеограммам яйца» нередко сопутствуют кресты. Идеограммой созвездия Лосихи выступает тот знак, который понимался земледельцами как знак роженицы, представлявший собой направленные навстречу друг другу два прямых угла. Их лучи пересекаются. Частью идеограммы является вертикальная черта, осмысленная земледельцами как голова роженицы, изначально символизировавшая ось мира. Ромб внутри образованного углами квадрата земледельцы понимали как плод, а охотники должны были понимать как землю под созвездием Большой Медведицы, а может быть, как вообще ночное, звёздное небо. Мир, видимый нами, не является всем миром существующим, он находится внутри другого мира, символом которого выступает птица. На вышивках яйца и птицы взаимно заменяют друг друга. Обычай выкладывать яйца под ноги коней — «яйца клали под ноги скоту при выгоне на юрьев день, клали в ворота хлева, чтобы скот переступал через них», [5] — возможно, является отголоском представлений о космической катастрофе, о множестве существующих миров и об их прошлом или возможном столкновении. Знаки плодородия, [6] если признать космическое значение яйца, есть символы небесных тел, созвездий и структуры всего мира.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 541-я.

[2] Здесь же, страницы 540-я и 541-я.

[3] Соколова В.К., указание. — Здесь же, страница 541-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Рисунок 138. Различные варианты знака плодородия на вышивках. — Здесь же.

Вышитое небо

Среда, Ноябрь 22nd, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianРусское время не прядено, а вышито. Русские богини — не пряхи, а вышивальщицы. Русскую судьбу нельзя распутать, словно клубок, и нельзя прервать, словно нить. Вышитое человеку не избыть. Хотя забвение «первичной семантики сюжетов» подступает даже к самим вышивальщицам: «многое», благодаря забвению, «перепуталось, целостные устойчивые композиции распались на части, появились сочетания элементов, первоначально принадлежавших разным сюжетам, возросло количество комбинаций». Но есть сундуки, красота и традиция: «только длительное хранение ритуальных вышивок в семейных сундуках, сила традиции и красочная декоративность старинных композиций позволили сохраниться древним сюжетам настолько , что они могут всё же служить источником пополнения сведений о язычестве». [1] Или, если выйти из пределов научной задачи, служить сохранению памяти. Забвение отступает. Русская вышивка — текст. Не зря слово «писать» означало не только выписывать буквы или писать картины, но и создавать вышитое изображение — «писать шёлком». [2] Русские тщательно хранили свои вышивки, как если бы они хранили книги, но тщательнее всего укрывали «полотенца с кругами», которые «висели прежде вместо календарей», — «их берегли, передавали из поколение в поколение». [3] Эти полотенца известны как «месяцесловы» или месяцы», представлявшие собой как раз «круги, затейливо вышитые на полотенцах и передниках по кумачу». «Месяц» зрительно представляет собой нечто вроде свернувшейся в кольцо гусеницы, расчленённой на несколько десятков поперечных секций. Внутри «гусеницы» розетка из 12 лепестков, соответствующих месяцам; счёт идёт посолонь — «по часовой стрелке» — начиная с января. На внешней стороне «месяца» размещено неравномерно несколько чётко выполненных значков: круги с крестом внутри, сердечки, крупные спирали, маленькие петельки». [4] Ближе всего «месяцеслов» выписанному в разрезе яйцу, скорлупой которого выступает гусеница, а желтком — двенадцатилепестковый цветок, не исключая воздушного мешка, который можно предположить наверху его, там, где «гусеница» разомкнулась: здесь, «между началом и концом года помещён большой круг, который», «обозначает, возможно», «особое время двенадцатидневного праздника», — «зимних святок» — «как бы вынесенного за скобки обычных дней года». [5] Более того, «месяцеслов» не просто яйцо, а раскрашенное яйцо, если учесть, что как раз на его внешней поверхности расположены различные значки. Принято расшифровывать «эти деревенские самодельные календари как слияние христианской основы с важнейшими земледельческими приметами». [6] Но многие внешние значки, во всяком случае те из них, смысл которых поддаётся расшифровке, например, праздник комоедицы, отсылают ко времени доземледельческому. Должно говорить не столько о слиянии христианского и земледельческого календаря, сколько земледельческого и охотничьего. Элементы вышивок, которые могут быть приурочены к календарю, например, пара лебедей, свидетельствуют о том: “отпуск на волю двух пойманных лебедей» «был своего рода магической жертвой охотников божествам неба, совпадающей по времени с осенним праздником урожая». [7] Но главное свидетельство состоит в яйцеобразном устройстве «месяцеслова»: яйцо — символ земли, укрытой расписным небом. Время на небе. Небо вышитое.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 529-я.

[2] Здесь же, страница 527-я.

[3] Г.П.Дурасов, цитата. — Здесь же, страница 532-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 533-я.

[6] Г.П.Дурасов, указание. — Здесь же.

[7] Здесь же, страница 530-я.

Предвосхищать и восхищаться

Вторник, Ноябрь 21st, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaЧитатель, не умеющий предвосхищать содержание книги, не сможет читать, подобно тому, как не сможет жить человек, не умеющий предвосхищать события жизни. Человек всегда катит перед собой волну предвосхищения. Предвосхищение нельзя назвать «фазой». [1] Покуда человек жив, предвосхищение остаётся с ним: “предвосхищение срабатывает помимо моей воли, автоматически, и не только во время реального посещения каких-то мест, но и при мысленном обращении к произведениям архитектуры, которое может быть инспирировано чтением, разглядыванием фотографий, рисунков» [2] и тому подобным. Предвосхищение работает и тогда, когда человек воображает. И воображать он не смог бы, не предвосхищая своё воображение. Предвосхищение — это благо. Но у него есть и одна особенность, с которой трудно свыкнуться тем, кто считает благом и восхищение — предвосхищение похищает восхищение. Предвосхищение может быть таким глубоким, что человек наперёд знает всё, что ни произойдёт и в жизни, и в книге, и в городе. Такому человеку приходится усмирять свою способность предвосхищения: «время от времени я, шагая в тысячный раз по знакомой улице или бросив взгляд в какую-нибудь подворотню, я пробую блокировать предвосхищения, пытаясь вообразить себя то приезжим, то ребёнком, имитируя как бы первый взгляд на всё, что вижу, чтобы повысить остроту восприятия и тем самым преодолеть его автоматизм». [3] И получить с тем вместе наслаждение. «Этот приём промывает глаза, но, увы, не может» «работать долго, потому что такая искусственная установка не поддерживается практическими мотивами», [4] среди которых, предвосхищение — важнейший. Но иногда восхищение преодолевает предвосхищение. Последнее позволяет это делать, поскольку в противном случае человек не смог бы получать удовольствие — белый свет был бы ему не мил. Не говоря уже о чтении. Восхищение — это функция предвосхищения. «Без предвосхищений не было бы и событий, потому что событием можно считать только то, что что либо не совпадает, либо не совпадает с ожидаемым. С той лишь разницей, что неисполнения предвосхищения — всегда событие, а исполнение является событием только тогда, когда предвосхищение тогда, когда предвосхищение переживалось мною с большим душевным участием». [5] Предвосхищение и основанные на нём удовольствия указывают человеку на его место в отношении к книге или к городу. Человек не выступает «посредником» между архитектурными элементами города или элементами сюжета или стиля, в котором написана книга. Они то, что он предвосхищает, но они существуют до его предвосхищения. Он ничего не может поделать с городом или с текстом. Он не может отменить авторство, не может вторгнуться в него, поскольку автор, хотя и может быть явлен многими лицами своих архитекторов, строителей или писателей, всё тот же, что и автор природы. Человек — не протагонист. Он не является героем книги, ни тем более города, где действуют здания. Город — текст, и смотрит на него человек со стороны, так же, как и на текст книги. Но написаны эти тексты для него.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страница 279-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

Синтаксис камней

Понедельник, Ноябрь 20th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaСловарь «старого Петербурга» насчитывает «десять тысяч зданий». Отношения между зданиями вряд ли возможно назвать «бессловесными архитектурными сюжетами, немыми сценами», [1] скорее их можно сравнить с теми отношениями, которые складываются между словами в предложении. Слова, из которых состоит текст города, расставляют в предложении архитекторы. Нельзя согласиться с тем, что они возникают «благодаря нашему посредническому вмешательству», [2] что они, если и существуют, то только в нашем воображении, которое способно сближать «разные пространства» — «не обязательно пересекающиеся улицы» [3] — в противном случае придётся наделить посредника между зданиями абсолютными возможностями, благодаря которым он может не только занять место архитектора, но избавиться и от самого города. В этом случае Петербург возникнет и пребудет только в посредующем воображении. И в каждом воображении это будет Петербург исключительный, не сходный с другими. Между тем, отношения между зданиями, которые называются здесь сюжетами, есть отношения соседствующих зданий. Соседство нельзя понимать буквально, но оно всегда зримо и ограничено. Например, это соседство зданий, видимых в окне. Отношения между зданиями доступны опыту разных людей, который, несмотря на различие чувств, этими отношениями вызываемыми, свидетельствует о существовании архитектурных зависимостей помимо воображения. Речь идёт не о сюжете, следовательно, а о синтаксисе. Из соседства зданий может развиться сюжет, — так развиваются улицы, город в целом или даже связь между городами, — как в том случае, когда обнаруживается, например, сходство в формировании петербургских и римских архитектурных ансамблей, но сами отношения между зданиями бессюжетны. Правда, предлагаемая терминология отсылает к сюжету — разлад, взаимная заинтересованность, компромисс, невольный компромисс и так далее, наконец гармония. Но и в этом здания похожи на слова. Из их гармоничных отношений складываются ансамбли. Пусть «полноценная гармония возникает не из стилистического унисона, а из удачного созвучия разностильных зданий», [4] стиль возникает из верного расположения слов в предложении. Архитектор решает к каким средствам прибегнуть, создавая гармонические отношения между зданиями, — из одного стиля их извлечь или «из удачного созвучия разностильных зданий». [5] Одно лишь знание правил не гарантирует, конечно, создание ансамбля — «необходимы вкус и элемент счастливой случайности», [6] — тем не менее отношения между зданиями подчинены строгим правилам синтаксиса, которые нельзя преодолеть, не разрушив предложения, а там, может быть, и всего текста. «Посредник» между зданиями, а проще сказать, читатель слов, очень скоро обнаруживает своё бессилие, что касается возможности изменений. Ничего со своим городом при обычных условиях существования он, конечно, поделать не может. Его счастье — метасюжет или, как раз, именно сюжет, поскольку мета — это уже отношения городов между собой. «По впечатлениям от прогулок память выстраивает из этих сцен» — то есть из череды предложенных отношений между зданиями — «метасюжеты, характерные для той или другой части города, улицы, площади, набережной, перекрёстка, двора». [7] Но это и счастье читателя книг. Петербурга не переписать.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016 Страница 246-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 247-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 249-я.

[7] Здесь же, страница 247-я.

Признаки Византии: мальчик

Четверг, Ноябрь 16th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaТам, где мальчик — Византия. Когда отец мальчика был «свергнут с трона», мальчик «добровольно снял с себя красные башмаки и надел обычные черные». Однако тот, кто «взял скипетр» у его отца, приказал мальчику «снять черные башмаки и надеть обувь из пестрых шелковых тканей». Император «как бы совестился юноши и отдавал должное его красоте и роду. Он не хотел, чтобы башмаки» мальчика «целиком блистали багрянцем, но допускал, чтобы багрянцем цвели отдельные кусочки». Когда же тот, кто свергнул его отца, в свой черед был свергнут Алексеем Комнином, мальчик получил «скреплённый красной подписью и золотой печатью документ о том, что» он и его мать «будут находиться в безопасности, и, более того, что» он «станет царствовать вместе с Алексеем, будет обут в красные башмаки, получит венец и его вместе с Алексеем провозгласят Императором». «Башмаки из шелковой ткани, которые он носил до этого», с него сняли и «дали ему красные». [1] Между тем, «он был красивым мальчиком». «Был он белокур, с молочно-белым лицом, на котором кое-где проступал румянец, и напоминал недавно распустившийся бутон розы. Глаза у него были не белесые, а подобны ястребиным: как из золотой оправы сверкали они из-под бровей. Многочисленные прелести мальчика доставляли смотрящим на него великую усладу, его красота казалась не земной, а небесной, и всякий, кто бы не взглянул на него, мог сказать, что он таков, каким рисуют Эрота». [2] Считается, что почти все детали портрета мальчика можно найти «у древних романистов», [3] но из этого не следует, что мальчика не было. Мальчик призвал романистов. «Примечательно, что эти черты древнего романа возродились именно в» двенадцатом «столетии» [4] — когда как раз возникла потребность в портрете мальчика. Портрет мальчика не был потребностью империи, которая и не желала его, но возник из частного стремления сохранить память о нём: «в младенчестве Анна», дочь Алексея и будущий историограф времени своего отца. «была обручена» с мальчиком и, «согласно византийскому обычаю, воспитывалась у матери жениха, которая очень любила Анну и посвящала её во все тайны» истории. [5] «Юная Анна готовилась стать императрицей, ибо её малолетний жених был усыновлён Алексеем и должен был занять престол после его смерти. Однако в императорской семье появился сын», мальчик «был лишён императорского достоинства и вскоре умер». [6] Анна через некоторое время вступила в новый брак, который оказался счастливым, но у её мужа не было желания занять трон, хотя возможность такая ему представлялась, но он уклонился от неё. Память о мальчике никогда не оставляла Анну. Может быть, потому, что её никогда не оставляла мечта об империи. Мечта детская и несбывшаяся, но приведшая к тому, что мальчик слился с этой мечтой.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. 2010. Страница 73-я.

[2] Здесь же, страница 66-я.

[3] Я.Н.Любарский. Комментарий. 287а. — Здесь же, страница 433-я.

[4] Здесь же.

[5] Я.Н.Любарский. Предисловие. — Здесь же, страница XIV-я.

[6] Здесь же.

Победители получают словарь неологизмов

Среда, Ноябрь 15th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaАлексей, «взяв в свои руки управление Ромейским государством», «сразу же окунулся в гущу дел и начал, как бы сказать, с самой сути. С восходом солнца явился он во дворец и, не отряхнув ещё пыль сражения, не дав отдыха своему телу, сразу же с головой ушёл в заботы о воинах». Воины, «рассеявшись по Византию, устраивали беспорядки и буйствовали. Он искал средства, чтобы, не вызывая возмущения, ликвидировать беспорядок и на будущее обеспечить безопасность всем гражданам. Боясь дерзости воинов, он особенно опасался, как бы войско, составленное из разноплеменных отрядов, не замыслило против него зло». [1] Хотя Анна не называет тех мер, которые принял Алексей в отношении своих воинов, но судя по тому, что он сделал для высших своих сторонников, не приходится сомневаться в том, что сделал Алексей для воинов — он дал им новый язык. Язык не был следствием произвола, но необходимости. «Севастократор» — первое слово, которое Алексей изобрёл. Высшим титулом в империи после императора был титул Кесаря. Он был обещан одному из важнейших сторонников Алексея. В этом случае, однако, без высшего титула оставался брат Алексея. Тогда Алексей придумал новое слово и сделал «севастократора» вторым человеком в империи. При этом он «понизил сан Кесаря и отвёл ему в славословиях третье место после Императора». [2] Сторонников у Алексея было значительно больше, чем два, и с каждым днём по мере укрепления его власти их становилось всё больше и больше. Алексею пришлось стать словотворцем. Анна называет титулы, которые «изобрёл» «отец»: «одни наименования он составлял из разных слов, как об этом уже говорилось выше, другие использовал в ином значении». Так «эпитетом «севасты» издревле назывались Императоры, и это слово применялось только в отношении Императора, Алексей же впервые дал этому титулу более широкое применение». [3] Алексей достоин восхищения, пишет Анна, поскольку он, «как некий учёный и зодчий, изобрёл в Империи новые титулы и новые наименования», [4] доказав, таким образом, что среди наук, составляющих высшую науку властвования, лингвистика занимает первое место: «если знатоки словесных искусств изобретали подобные наименования для ясности выражения, то знаток искусства управлять государством Алексей», делал это «для блага государства». [5] Изобретение новых слов касалось не только высшей власти. Оно распространилось очень широко, и надо думать, достигло и простых воинов. Новые слова не оставались одними словами, они влекли за собой перестройку жизни. Не зря противники Алексея обвиняют его в «изменении прежних государственных обычаев». [6] Новые слова влекли за собой новых людей, а люди, связанные со старыми словами, уходили. Когда старые слова вышли из употребления, «старая знать утратила своё значение в византийской иерархии». [7] Она вышла из употребления вместе со своим словарём.

[1] Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страницы 67-я и 68-я.

[2] Здесь же, страница 72-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же.

[6] Зонара, цитата. — Я.Н.Любарский. Примечание 318. — Здесь же, страница 438-я.

[7] Я.Н.Любарский. Примечание 318. — Здесь же, страница 439-я.

Пространство освобождает

Вторник, Ноябрь 14th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaНедостаток это или достоинство, но главное в характере народа — пространство, непосредственно данное пространство или его отголосок в характере. С.Д.Нечаев отмечает «неудобность местного положения», именно Урала,, «для строгого наблюдения со стороны полиции: пространство, населённость, дремучие леса, непроходимые горы — всё препятствует бдительнейшим ея мерам». [1] Пространство, как показывает история, можно исправить, но пока оно исправляется, возникает народ с характером, соответствующим этим пространствам, и такой, который сохраняется даже тогда, когда леса уже не будут дремучими, а горы непроходимыми. Потом можно исправить и характер, но история уже произойдёт. Пространство повышает цену человека. Несмотря на тяжкий труд в заводах и происходившие катастрофы, — например, гибель в течение года от голода и холода 800 из 1000 рекрутов, прибывших из Пензенской губернии «в Богословский казённый горный округ, объединявший самые северные металлургические заводы», [2] — С.Д.Нечаев отмечает, что руководители уральских заводов постоянно выгораживают своих работников. Вряд ли пространство проявляется в цене человека само по себе, но оно присутствует. О нём помнят все — и правительство, и губерния, и заводское начальство, и сами работники. Меры, которые принимаются в виду пространства, возникают не как прямо экономические, а как будто религиозные, но меняют они в конце концов положение работников. И человека вообще. Правительство оказывает «общие и частые снисхождения», губернатор «по секрету» даёт «предписания о защите их от притязаний духовенства, которые не всегда бывают справедливы», [3] “заводские имения, где наиболее находится раскольников, заведываются полицией», [4] но заводское начальство «в дела раскольников не мешается» [5] полиция, видимо, тоже, и, что, кажется, более всего удивляет С.Д.Нечаева, в дела раскольников не мешается и церковь. Может показаться, что это обстоятельство связано с составом уральского населения, пятая часть которого по официальной статистике пребывала в расколе, а по мнению С.Д.Нечаева наоборот, только «одну пятую часть жителей можно почитать православными». [6] Но состав населения возник из пространства. А за ним пространства ещё большие. От этих соседних пространств исходит сила, которую С.Д.Нечаев, находящийся в контексте своего исследования о расколе, понимает, конечно, не как пространственную, а как религиозную. Одну из причин, сложившегося на Урале положения дел он видит в «соседстве Тобольской губернии», «куда высылаются на поселение распространители разных вредных толков», и вообще в соседстве Сибири, в сторону которой проходят арестанты, «ежегодно более 15 тыс.», [7] а обратно идут беглые. Движение их каждый день свидетельствовало о том, что есть пространство ещё большее, чем Урал. И есть на что опереться их свободе, которой С.Д.Нечаев на каждом шагу находит удивительные примеры. Даже «обитатели староверческих скитов» «пользовались» «значительной свободой», «свободно переходя из одного монастыря в другой», «оставляя иноческую жизнь» или, напротив, «пошатавшись по свету», [8] снова возвращаются к ней. Пространство рядом.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 231-я.

[2] Здесь же, страница 196-я.

[3] Здесь же, страниц 232-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 231-я.

[6] Здесь же, страница 220-я.

[7] Здесь же, страница 233-я.

[8] Здесь же, страница 234-я.

Ум против тайного общества

Понедельник, Ноябрь 13th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaОценивая «нечаевские представления и даже заблуждения», высказанные в «сочинениях» «о старообрядчестве и сектантстве», «с точки зрения соответствия или противоречия установкам Союза благоденствия», [1] можно подумать, что С.Д.Нечаев всё-таки имел прикосновение к тайному обществу как подлинный и искренний его приверженец, а не сторонний исследователь и разрушитель, но эта надежда быстро тает по мере углубления в его труды. Его аналитический ум губителен для всякого замкнутого в себе знания, отношение к фактам, несмотря на то, что это факты общественные, могущие повлиять на положение тех или других лиц, в том числе и на его собственное положение, холодное, словно это явления природы, вера в авторитеты для него не существует, а без неё к тайному обществу не примкнёшь. «Последователи беспоповщины, чураясь священства», «руководствуются в мнениях и богослужении наставниками и наставницами, каковыми назначают произвольно из среды своей тех, кои отличаются или набожностью своею или некоторою начитанностью в старых книгах, а большею частью людей смышлёных, умеющих подчинять своему влиянию прочих из видов ли некоторого прибытка или для удержания за собой общего уважения». Но только «в редких местах они составляют общества». «Не имея никакого прочного основания или общей точки соединения», они «разделяются на многочисленные отрасли, которые с точностию исчислять тем труднее, чем» «мелочнее отличия превратных их понятий». А в мнениях своих они дробятся «до бесконечности», обращаются в «хаос», который «тем труднее разобрать, что нередко последователи некоторых сект» «не знают назвать ту, к которой принадлежат». [2] Между тем, имя каждой секты, дошедшей до предела в своём дроблении, известно — имя ей Я. Каждый сам себе секта. Но я не только не может составить тайного общества, если не брать его в качестве иносказания тайны вообще, но с приложением к нему ума, подобного нечаевскому, продолжит делиться и дальше. Разумеется, речь идёт не о том, что тайных обществ не существует, а о том, что ум С.Д.Нечаева устроен таким образом, что его сложно использовать в тайном обществе, но хорошо им эти общества исследовать и разрушать. Тайна общества, подвергнутая дроблению, выходит на поверхность. Движителем его выступает просвещение, понимаемое, правда, как книжное знание, которое каждый вправе истолковывать по своему. Общество, в котором из-за опаски дробления большая часть членов «совершенно не ведает оснований своей веры», как это свойственно по утверждению С.Д.Нечаева «большей части крестьян греко-российского исповедания», [3] не может быть даже обществом, поскольку «большая часть» этих крестьян «могут почитаться не принадлежащими ни к какой церкви, так что первое, что в вере услышат от кого бы то ни было, принимают с жадностью за истинное». [4] А это значит, что С.Д.Нечаев подвергает сомнению даже авторитет церкви. Нельзя унять такой ум. А тайна только раззадоривает его.

[1] Примечание 1. — Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 219-я.

[2] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же, страница 221-я.

[3] Здесь же, страницы 223-я и 224-я.

[4] Здесь же, страница 224-я.

Двойственность на службе Единственного

Воскресенье, Ноябрь 12th, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaДвойственность служит «Единственному (империи)». Во всяком случае «всё было подчинено Единственному». [1] Но двойственность может исполнить службу, если единственное тоже двойственно, — и оно в самом деле двойственно, поскольку распадается на событийную и бытийную части, — а так же, если сама двойственность обладает единством. Двойственны сербы, перешедшие на службу империи. Среди них есть те, кто сохранил свой язык, веру и обычаи, ещё недавно они даже сражались против империи. Они отличались своим «поведением, отвагой и надёжностью», из них составлялись христианские отряды, которые занимали гарнизоны. [2] Они не «чувствуют своей вины», их «наняли в обмен на деньги и привилегии», они остались сербами, но главное, конечно, им дали возможность служить Единственному или, понимая службу в бытийном контексте, заниматься любимым делом. Империя ценила ежедневный героизм этих людей, полагалась на их слово и многое им позволяла. [3] Другие сербы «не делали проблем из своего происхождения, но, перейдя в новую веру, полностью отказались от прежней». «Это были неистовые завоеватели, слепо подчинявшиеся приказам своих хозяев, безумной храбростью и жестокостью пугавшие противника и завоёвывавшие новые территории. Они побеждали наслаждаясь боями». [4] И те и другие были сербами. И тех и других влекло к империи одно и то же. Но разделились сербы и по принадлежности к империи. Вообще, «сербы часто попадали в бессмысленные ситуации взаимного разделения». Они воевали на стороне османов и одновременно на стороне венгров против османов. Тех и других «устраивала разобщённость сербов». [5] Но по другому быть и не могло, поскольку единственное использует именно двойственность. Разделение не бессмысленно. Опасность империя видела в том, что сербы могли сойтись в битве друг против друга, когда их двойственность обратится в своё единство, пусть через самоуничтожение. Империя, упустившая из виду это обстоятельство, подвергалась опасности. Снятая двойственность образовывала «трещину в крепостных стенах непобедимой империи». Не зря «султан и великий визирь опасались только» янычар — «самых преданных и элитных воинов». От янычар «зависела судьба империи. Их отвага и жертвенность были ядром османского общества». Но «их единство было исключительно опасным». В случая недовольства империя усмиряла янычар обещаниями нового похода, которого хватало на то, чтобы «их бешенство, ярость и воинственность обернулись в другую сторону». [6] Но империя давала обещания и неподготовленных, несвоевременных, вообще невыгодных в настоящий момент военных предприятий, которые могли нанести ущерб самой империи. Единство янычар необходимо было раздробить. Способ, к которому прибегнет империя, проистекает из её собственной двойственности — она должна будет погрузить янычар в бытие. В торговлю. То же она делает в отношении своей собственной «силищи», [7] которой мир ничего не может противопоставить, обращаясь к строительству, торговле и просвещению. К своей спасительной двойственности. К бытию.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 75-я.

[2] Здесь же, страница 74-я.

[3] Здесь же, страницы 74-я и 75-я.

[4] Здесь же, страница 75-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 76-я.

[7] Здесь же, страница 75-я.

Звук событий, свет бытия

Суббота, Ноябрь 11th, 2017

Vladislav Baiats. Hamam BalkaniaАрмия, подобно империи, на четыре пятых, а то и на ещё большую часть, погружена в бытие. Событие составляет малую часть её жизни: «на каждого воина первой линии приходилось» в ней «по несколько обычных солдат и солдат запаса, ремесленников, торговцев, обозных, призванных заботиться о том, чтобы каждый из воинов надлежащим образом исполнил свои обязанности». [1] Бытийная часть армии видна тем, кто находится внутри. «Со стороны всё выглядело иначе: приметны были выдающиеся бойцы, в то время как вся армада, обеспечивавшая победоносное продвижение, оставалась в глубокой тени». [2] Однако «механизм существования всей империи», [3] а значит, и армии, состоит не только в том, что «бойцы первых рядов» рискуют, а «в случае триумфа» принимают «на себя «бремя» славы и богатства», [4] но в том, что армия совершает ещё невидимую созидательную работу: «мимары до наступления идут впереди войска и строят дороги, мосты, насыпи, валы. После боя» «им придётся чинить повреждённое», приводить в порядок захваченные крепости, чтобы «в тех укреплениях, когда мы двинемся вперёд, можно было оставить наши гарнизоны». [5] Строителям лучше работать в мирное время, но и в военное время армия, как и вся империя продолжает созидать, пусть в тени, которая, однако, не есть световая завеса, а в первую очередь звуковая. Событие тоже есть событие звуковое: «военные действия и состояли в основном из звуков: из ружейных выстрелов, грохота пушек», «стонов, криков, рокота барабанов» и тому подобных, к которым примешивались «естественные звуки природы». [6] Когда звуки стихают, событие исчезает. Ничто не указывает на то, что оно было. Отряды строителей и дождь быстро приводят всё в порядок. Строители «действовали абсолютно надёжно», но кроме того, «все они были христианами», [7] а это значит, что, когда имперское событие стихает, оно не только исчезает без следа, но обнаруживает бытие с ним никак не связанное. Империя обнаруживает двойственность. В ней, впрочем, находятся люди, которые понимают двойственность как проблему и решают её. Среди них великий визирь и серб по происхождению Хаджи Мехмед-паша Соколович Высокий и великий османский архитектор, по происхождению грек, Коджа Мимар Синан-ага. Последние решали проблему двойственности империи как свою личную. Мехмед-паша, едва османский флот потерпел поражение при Лепанто, приступает к строительству нового. Строительство и не останавливалось. Через год, если бы кто-нибудь заглянул за событийную завесу, он мог бы увидеть новый османский флот с новыми кораблями, новыми экипажами и новыми — глобальными — задачами. Строительство шло, конечно, с «большим шумом, намеренно устроенным», чтобы «мотивировать деморализованные массы внутри страны». [8] Синан строит города. Через некоторое время события и бытие, звук и свет, начнут соответствовать друг другу. Между ними образуется связь и единство. Но это уже не будет империя.

[1] Владислав Баяц. Хамам «Балкания»: роман и другие рассказы. Перевод Василия Соколова. Санкт-Петербург: Лимбус Пресс: Издательство К.Тублина. 2017. Страница 64-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 67-я.

[6] Здесь же, страница 73-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 70-я.