Archive for the ‘Художественный свист’ Category

«Мой привет тебе, Йобург-сити»

Суббота, Июль 28th, 2012

Будущее проектируется — это меня не удивляет. Удивляет: будущее проектируется в самых мелких деталях, в мельчайших подробностях. Литература, которая издавалась на русском языке накануне крупнейшей геополитической катастрофы двадцатого века, ясно на это указывает: какого цвета будут тюрбаны у революционеров будущего? Оранжевого. Это предсказал алжирский писатель Мулуд Маммери в романе «Опиум и дубинка». Как ведомство безопасности будет троллить старых каторжан? Оно будет, кроме прочего, распускать слухи о том, что они его агенты. Это предсказал Шериф Хетата в романе «В сетях». При этом я не утверждаю, что наше будущее проектировалось арабскими писателями — хотя, почему бы и нет? — но их книги появились на русском в связи с проектом нашего будущего. Может быть, они были предупреждением, пособием по выживанию, а может быть, были аргументами в споре футурологов — остальные их споров не понимали. А скорее всего даже не слышали. Вот пример описания мелочей будущего: южноафриканский поэт Монгане Уолли Сероте написал лучшее стихотворение о Екатеринбурге тогда, когда такого города и на карте не было — он назывался Свердловск. Более того, — менее того, точнее, — в этом стихотворении он назвал Свердловск его будущим прозвищем. Привожу стихотворение с небольшими поправками, но целиком, чтобы насладиться точностью поэтического предвидения: «Мой привет тебе, Йобург-сити; Шарит моя рука по карманам брюк И пиджака: В каком-то мой пропуск, Моя свобода, Йобург-сити. Голодной змеёй рука моя ищет Завалящий, ледащий бумажник, И весело в брюхе икает голод, Йобург-сити. Ты знаешь — он ест медяки и бумажки, Все без разбору?! Йобург, привет! Устремляюсь к тебе, Я бросаю, любимый, Развалюхи свои, свой народ, и канавы, и пыль, Мой убийца, Неотвязный, словно дрожанье век. Йобург-сити. Чёрно-белый асфальт и огни светофоров Провожают меня в твою глотку В шесть утра, в пять пополудни — встречают. Йобург-сити, Я — твой в те часы, Когда электрический ветер оживляет часы из неона, Я прощаюсь с тобой в те часы, Когда цветы разбредаются в ночь, Павшую на цементные парки. А я возвращаюсь к любимой. К своему народу, к канавам, пыли, к убийцам своим, Туда, где блики во мраке, как нож — в спине. Корни твои — глубоко во мне, В слабом разуме, духе и плоти; Всё в тебе говорит мне, Что я тебе нужен. Йобург-сити, Йоханнесбург, Послушай меня: Не до смеха, совсем не до смеха Если ты надеваешь на лица людей Такие личины, На которых видны овраги от слёз. Это значит — ты высох, как смерть, Йобург-сити, Йоханнесбург!» И дело не только в прозвище: апартеид без труда ложится на антонимы «местные-мигранты», пропуск, который должен был получать африканец для прохода в белые районы — на какой-нибудь вид на жительство, а африканская тоска — на чувство, что «эта земля была нашей». Стихотворение опубликовано на русском языке в 1976-м году. В «Восточном альманахе». Выпуск четвёртый. Москва. Художественная литература. Перевод Э.Шустера. Йобург-сити. На углу спросите.

Ад: ребрендинг

Воскресенье, Декабрь 25th, 2011

Русские люди перестали говорить о свободе и начали говорить о честности, но не в значении «открытость, откровенность», что выглядело бы не так символично, сколько в значении «справедливость». Правильно, надо говорить или о первом, или о втором, потому что справедливость прямо противоречит свободе. Принять это известие нелегко, но, кажется, эпоха свободы закончилась и началась эпоха справедливости. Русский человек, при этом, сам по себе очевидно свободен, свобода — один из его признаков, но говорить о ней он больше не хочет. И слышать о ней не может. Он предпочитает теперь говорить о честности. Честность как раз не признак русского человека, однако это им самим чаемое свойство. Как могла произойти такая перемена? Обратимся к лучшим свидетелям — к поэтам. Точнее, к стихам Юнны Мориц из книги «По закону — привет почтальону». Хотя назвать книгу надо было так, как назван первый её раздел — «Чистая лирика сопротивления». Москва. Издательство «Время». 2008-й год. За каждой остановкой в стихотворении «Гранёные стаканчики трамвая» угадывается перемена в жизни поэта. И перемена исторических эпох: «Мы едем дальше, здесь сойдут кавычки, / Соскочит мода здесь недолговечная, / Войдёт свобода, и сопрёт вещички, / Но эта остановка не конечная». Страница 54-я. Свобода! То, что за остановкой свободы, последует ещё одна, было понятно и в 2008-м году, но только сейчас стало ясно, что это будет остановка честности. Но мы ищем не пророчеств, а свидетельств. Свидетельство о свободе: свобода — вор. Далее и более того, свобода — насилие: «Насилье наглое и наглое бессилье. / Такое бешенство укушенных свободой. / Свободой бешеной кого не укусили, / Тем повезло…» Страница 194-я. И свобода — это ложь. «Одна война сменить другую, / Одна чума сменить другую / Спешат, меняя имена, — / Теперь войну зовут подарком / Свобод, которые придуркам / даёт напавшая страна». Страница 184-я. Пример, показывающий как раз, что свобода и честность (или справедливость) — понятия противоположные. Есть, конечно, момент какого-то воображаемого примирения: «В этом жестоком транспорте, где никто не уступит место / Ни старику, ни старухе, ни безногому инвалиду, / Ни беременной жизни, чья плоть вздыхает как тесто, — / На обиженных возят воду, и глупо копить обиду. …да живите сто лет и здравствуйте, / Но я — пешком, я — по воздуху, жить я люблю красиво!» Страница 123-я. Из трамвая выйдешь, из страны уедешь, но планету не остановишь для посадки-высадки её пассажиров — верно? Юнна Мориц пишет с полным пониманием своего свидетельства: «Мы обнищали и пишем стихи на коленке. / Ждут вымирания нашего — прямо торопят, / Чтобы никто не напомнил, / Как всё это было…» Страница 45-я. Хотя вот, пришло время напомнить, но зачем? Понятно ведь, что и теперь «…такой навяжут путь, такую благодать, / что ты уже ничем не будешь обладать, / с навязчивой улыбкой идиота / пытаясь переплыть навязчивость болота, / навязанную жижу дней, людей / с мозгами, полными навязчивых идей». Страница 188-я. Да, без пророчеств поэтов не бывает. И всё это будет называться эпохой честности, ибо: «Нет человечества другого, / Чем то, которое готово / переназвать свой личный ад». Страница 184-я. Кем вы, кстати, работали в аду свободы? Глаз не отводить. Отвечать честно.

За Лема

Понедельник, Апрель 4th, 2011

Впервые после отрочества посмотрел фильм Андрея Тарковского «Солярис». Переполнен впечатлениями. Первое и самое сильное из них состоит в том, что зрительно и шумово, не музыкально, фильм помню почти полностью. За исключением нескольких деталей — гравюры с воздушными шарами почему-то не помню. Наверное, в отрочестве я  «Солярис» не смотрел, а впитывал. Помню интонации актёров. Почти не помню содержания разговоров. Несколько самых ярких фраз, например, «Сарториус ищет средство против бессмертия», и только. Кино, как видно, — а точнее, как слышно, — бывает немое, звуковое и речевое: «Солярис» — звуковое. Кажется даже, что речь здесь — только шум. Зазвучи в фильме речь персидская, для меня ничего бы не изменилось. Надо, кстати, найти фильм, дублированный на иностранный язык, чтобы проверить это предположение. Второе и тоже очень сильное впечатление — фильм неженский, если говорить мягко. «Иди, нам надо поговорить!» Мужчины будут говорить, имеется в виду. Одна женщина накладывает на себя руки, вторую запускают к чёрту в ракете, третью запросто аннигилируют, четвёртая довольно мужеподобна, но когда Крис Кельвин обретает свой остров в океане Соляриса, даже её там нет. Женщина в белом халате помалкивает на учёном совещании, среди говорящих мужчин. Женщина зависит от мужчины: та, земная, не смогла прожить без него нескольких дней, эти, солярисные, не могут и мгновенья. Но они учатся — они постепенно становятся людьми. В финале мужчина опускается на колени перед другим мужчиной и прижимается к его чреслам. Конечно, Рембрандт, но без женщин, хотя бы на дальнем плане. Третье впечатление и ещё более сильное — земляне отказались от бессмертия, а значит, отказались от космоса, потому что космос и бессмертие это одно и то же, в пользу собственности. Земляне, те, трое на орбите Соляриса, совершили невероятное предательство. Бессмертие в фильме называется Контактом. Смешно было бы называть Контактом встречу с другими формами жизни, которых и на Земле некуда девать. Земляне, не только люди, да хотя бы сороконожки, дадут фору любому инопланетянину в части изощрённости и необычности устройства. Люди искали бессмертие, а не разнообразие форм, и нашли его: океан Соляриса, по крайней мере, для одного из них продуцирует бессмертных и прекрасных возлюбленных, способных к саморазвитию и даже к воспоминаниям. Но земляне не вечных возлюбленных хотят. Они облучают океан энцефалограммой мозга главного героя и получают от него то, что, по-видимому, является сутью человеческого сознания — дом, пруд, парк. Вотчина. Всё в стиле а-ля планета Земля, европейская версия. Теперь Солярис можно колонизовать. При помощи энцефалограмм. Предполагалось, по-видимому, что энцефалограммы человеческого мозга содержат исключительно архаические образы садово-паркового счастья, но ни в коем случае не нефтяные платформы. Не плавучие космодромы. Не подводные трубопроводы. Островок в океане. Эта идиллия — самое худшее, что могло произойти с человечеством — кусочек Земли вместо Соляриса, собственность вместо бессмертия, мужчины вместо женщин, — глупо отправляться за этим к звёздам. Понимаю недовольство Станислава Лема.

Гегель: паровозы не летают

Понедельник, Октябрь 25th, 2010

Не спал ночь — думал о фильме «Край». Немецкая девушка моет грязный паровоз своего русского друга. Мужики весь фильм меряются паровозами. Сталкивают их. Бодаются. Демонстрируют друг другу манометры — у кого давление в котле — в пещеристом, то есть, теле — больше. Но редуцировать образы до привычных фаллических символов не удаётся. Победе «Густава» над «Фишманом» предшествуют грандиозные ментальные сдвиги: паровоз не летит. В старой символической системе паровоз должен был лететь. Как тот, что был захвачен бродягами и сумасшедшими Эльдара Рязанова. Когда паровоз встречает на своём пути разрушенный мост через реку кажется, что в духе голливудских автомобильных гонок он перелетит через неё. Но вдруг он требует для себя моста, пусть самодельного. Мужчина и женщина — вдвоём — не взмывают ввысь, а возводят для своего паровоза переправу. Марк Шагал и его летающие женихи, невесты и домашние животные нам больше не помощники. Вернулась гравитация в виде абсолютного духа, который в истории, как известно, проявляется в борьбе национальных духов — в фильме это паровозы: «Густав», «Фишман» и условно русский паровоз с распятой на нём шкурой бурого медведя. Национальный дух осознаёт себя в народе, но пусть на этот раз он осознает себя в локомотиве на паровой тяге. А через него — в индивидуальном духе. У каждого паровоза в фильме «Край» есть машинист, у каждого машиниста — помощник. Протагонист и антагонист в одной кабине. Вот ещё один источник развития. Читать фильмы теперь надо не по Фрейду, а по Гегелю. «Густав» победил «Фишмана». Толпа русских по неизвестной причине радуется его победе, хотя только что была против. Власть «Густава» и власть «Фишмана», несмотря на то, что они есть проявления разных национальных духов, в основе своей одно и то же. И покоится она на одних и тех же посылках и уловках, в том числе на чувстве вины. Единственная женщина, которую пытаются в фильме изнасиловать — это немецкая женщина. Её же здесь преследуют, изолируют, отторгают, много раз пытаются застрелить, утопить, растерзать, удушить и заморить голодом. Нетрудно догадаться, что «Густав» ещё напомнит толпе об этом. Да, собственно говоря, фильм это уже сделал. Во время правления «Фишмана» в основе чувства вины русских лежала память о погромах, которую активировали при малейшем неверном их движении. Вообще, всякому претенденту на место русской элиты есть что предъявить русскому народу. А тому деваться некуда: он убил и съел своего священного медведя, а над шкурой его надругался. Его собственный дух из себя им самим выеден. У него перед собой огромное, неподъёмное, неискупаемое чувство вины. Дай русскому народу править самим собой, так он сам себя за эту вину и убьёт. Густав! Густав! Иди сюда! Herr Gustav, komm her!

Густав сделал Фишмана

Суббота, Октябрь 23rd, 2010

Понимаю, что я был последним зрителем, который посмотрел художественный кинофильм «Край», но спешу поделиться впечатлениями. Весёлая сказка с намёком — это жанр. Сказку и намёк можно при этом поменять местами. Посёлок в тайге, населённый русскими, если иметь в виду язык, поселенцами, живущими на тонкой грани между лагерем и волей. Время: сразу после войны. В массу русских вплетены армяне, немцы и представители палеоарктических народов — этно-расовый элемент важен для фильма. Род занятий поселенцев — добыча леса. Правда, за всё время фильма им удаётся добыть и загрузить только одну неполную железнодорожную платформу. Наглядно показана неэффективность подневольного коллективного труда. В это же время главный герой фильма и его нежданно обретённая немецкая подруга восстанавливают брошенный в тайге паровоз и железнодорожный мост через широкую и бурную сибирскую реку. Наглядно показана эффективность частных усилий, основанных на свободной воле. Поселенцы голодны, живут в бараках, одеты в грязные фуфайки, но при этом подвижны, веселы, смешливы, агрессивны, физически сильны, вороваты и сексуально озабочены. Тела поселенок (поселянок), — оператору однажды удаётся рассмотреть их в бане, — выше всяких похвал: никаких признаков анорексии, болезней или увечий на них не обнаруживается. Не смотря на это в посёлке есть только один ребёнок — немецкий мальчик, привезённый из Германии — демографическая ситуация в посёлке крайне тревожная. Три поселковых паровоза олицетворяют (если можно так сказать о паровозах) некие движущие силы. Один олицетворяет, по-видимому, моральное начало: его машинист напоминает героям о недопустимости езды по встречке и стрельбы в женщин из пистолета. Но именно этот паровоз захватывает Фишман, — босс с узловой станции, — подменяя начало моральное началом тоталитарным. Паровоз главного героя олицетворяет начало модернизационное, связанное с индивидуализмом и немецким влиянием. Название его — «Густав». Третий паровоз не имеет названия, но именно на нём распинают шкуру убитого медведя. Убийство медведя было табу, но он попадает как раз под этот третий паровоз и жители посёлка съедают его. Герои фильма беспрестанно устраивают гонки на паровозах, не смотря на угрозу быть обвинёнными во вредительстве и тому подобном. В финальном заезде «Густав» жестоко делает Фишмана, который как будто должен быть растерзан, но над ним раскрывается «золотой парашют». Он получает велосипед — ехать на нём по заснеженной тайге неудобно, но это велосипед, а не пуля в затылок; нам сообщают, что он фронтовик, а это, считай, страховой полис; его дочь погибла на фронте — мы это помним и никогда не забудем; и наконец, выясняется, что Фишман — это просто псевдоним, связанный с номером паровоза. Подлинный Фишман — это одна из движущих сил исторического процесса, поэтому мы не будем припоминать ему его грехи, например, террор. В финале фильма немецкая мама и немецкий ребёнок поют русскую песню, которая летит над бескрайними сибирскими просторами. «Фишман» — на запасный, «Густав» — на линию. Русский народ рукоплещет. Распятый медведь молчит.

Пусть португалец скажет за меня

Воскресенье, Июнь 6th, 2010

Чужак, еретик, изгой и отщепенец. (Ах, если б диссидент! — это категория финансовая). И в своей как будто стране. Формально своей. Ещё не в степени, описанной Константиносом Кавафисом — «…один язычник — из весьма немногих / оставшихся тогда; впрочем, вполне ничтожный, / трусливый человек, он притворялся / христиа- нином и ходил исправно в церковь», — но уже близко. В местах, которые были недавно свободными, всё чаще натыкаюсь на чужие символы. Ими промаркированы все возвышенности, в том числе духовные, а так же развилки дорог, центры городов и въезды в них. Двери, через которые только что входил беспрепятственно, теперь открываются через поклон, через сомнение или вообще не открываются. Духовные вожди, которые были близки мне и вели за собой, вдруг, в одночасье, переродились и удалились. На их место пришли персты указующие, в том числе внештатные, штатные, а в их числе высокопоставленные. Иные пути, кроме одного, унижаются и оплёвываются. Есть, правда, литература — без неё было бы совсем нехорошо: «Вы, что верите в Христа и Марию, / в роднике моём вы воду мутите, / Чтоб сказать: существуют / В мире воды и чище. // Что поят луга, где сладостней время, / И узнать хотите, сего ли мира / И насколько мне в радость / Мой родник и лужайка. // Мне реальность эта дана богами — / Вся вовне меня и всегда мне явна. / Как же мнимость сумеет / Больше быть их даянья? // Так оставьте мне Реальность мгновенья / И богов моих безмятежно-близких, / Обитающих рядом, / А не в небе пустынном. // Дайте мне пройти язычником путь мой, / Слушая на нём звучанье свирелей / Тростников над рекою, / Что-то шепчущих Пану, // И живите в вашем призрачном мире, / Но оставьте мне мой алтарь бессмертный / И общение зримое / С дружескими богами. // Нет на свете благ прекраснее жизни, / Дайте жить и тем, чья древнее вера / Вашего Иисуса / И Марии скорбящей. // Мне же утешенье дают Деметра, / Аполлон, Венера, Уран предревний / И перуны, что мечет / Нам Зевс в предвещенье». Стихотворение Рикардо Рейса (инкарнации португальского поэта Фернандо Пессоа), взятое из книги Жозе Сарамаго «Год смерти Рикардо Рейса». Москва. Махаон. 2003-й год. Переводчик стихотворения Л. Цывьян. Стихотворение, которое передаёт моё нынешнее мироощущение. За исключением мольбы — она напрасная. И имени богов — они иносказание.

Стена

Четверг, Ноябрь 12th, 2009

«…И стены стали тихо поддаваться. / Смешно не поддаваться, если ты / стена, а пред тобою – разрушитель». Строки из стихотворения Иосифа Бродского «Остановка в пустыне». Повествовательная его основа относится к разрушению Греческой церкви в Ленинграде, но прекрасно ложится на события более поздние – на разрушение Стены в городе Берлине. Пропаганда акцентирует внимание на разделительной функции Берлинской стены, хотя у стены на самом деле много функций: спасительная (стена крепости), сберегающая (стена амбара), накопительная (дамба) и так далее. Стену Греческой церкви тоже можно упрекнуть в том, что она разделила пространство на сакральное (внутри стен) и профанное (вне стен). А при желании из этого можно было сделать и пропагандистский тренд. Да, что там – было сделано, конечно. Но функция Берлинской стены тоже не состояла в том, чтобы только разделять, но и в том, чтобы оберегать, защищать и накапливать. Защитная функция стены проявилась в том, что она давала понять врагам немецкого народа, что немецкий народ больше не существует, что он распылён, что он есть расчленённый труп. А враги у немецкого народа были самые настоящие: немцы после Второй мировой войны стояли на грани  исчезновения. Планы в этом отношении были и даже отчасти начали приводиться в действие, но немцев спасло разделение: они оказались слугами двух господ, они стали нужны и тем и другим в их борьбе друг с другом. Русско-англосакская вражда спасла немцев от смерти. Берлинская стена, как один из моментов вражды, стоит в спасительном для немцев ряду разделений. После её падения стало ясно, что немцы спаслись — всего лишь спаслись, — но не объединились. Забавно видеть, как пропаганда переключает теперь внимание обывателей на какие-то другие стены, существующие в Европе и по всему миру: вот там стена, вот там стена… Постоянно звучащий рефрен о состоявшемся якобы объединении немецкого народа – ложь: ещё есть Австрия, Швейцария, есть немецкие земли в Польше, во Франции и Чехии. России придётся когда-нибудь тоже подумать о содействии подлинному германскому единству. Лучший выход для наших народов – создание если не общего русско-немецкого государства, то, хотя бы, самого тесного союза. Правда наши элиты на это не отважатся – им же удаётся тратить на строительство одного километра дорог в четыре раза больше средств, чем в Германии – от добра добра не ищут. Стихотворение Бродского заканчивается строками: «Что там, впереди? / Не ждет ли нас теперь другая эра? / И если так, то в чем наш общий долг? / И что должны мы принести ей в жертву?» Я знаю что: автодор и, заодно, автопром.

…ветер, песок, бумага, моча, демократия, виски, секс…

Вторник, Июнь 9th, 2009

Фарид Закария рассказывает, как во время атаки американских десантников на город Наджаф в Ираке, репотёры «Нью-Йорк Таймс» отыскали какого-то местного чудака, приветствовавшего захватчиков, и спросили его, что, по его мнению, десантники принесут его стране? Тот ответил: демократию, виски и секс! Репортёры не захотели сказать бедолаге, что если у него не было демократии, секса и виски даже при Саддаме, то и при американцах их у него точно не будет. Это касается и нас: кто не имел секса при Советах, тот не имеет его и сейчас, а также не знает виски и демократии. Солженицын говорил о Твардовском, что тот, с его талантом, при любой власти был бы на первых ролях. В том смысле говорил, что надо быть благодарным не советской власти, а Создателю — за дар. А если нет дара? Если нет сексуальных способностей, то ни демократия, ни тоталитаризм приобрести их не помогут. Ждать освобождения от того, чего нет, бесполезно. Анекдот об иракце взят из книги «Будущее свободы: нелиберальная демократия в сша и за их пределами». Москва, «Ладомир», 2004-й год, страницу забыл. Фарид Закария, рассказав анекдот, тут же решил объяснить в чём его соль? Типа, виски и секс принести не сложно, а вот демократию — сложно… и так далее. Всё на самом деле обстоит прямо противоположным образом: самое сложное — принести секс людям, которые им обделены. Если под сексом не имеются в виду суррогаты вроде порнографии. Порнографию принести легко, а секс сложно. Сложно принести виски — денатураты принести легко, а виски — сложно. Прежде, чем наш иракец доберётся до виски, как такового, ему будет предложено много смертельно опасных суррогатов, вроде палёнки, «распутина» и спирта «ройяль». А демократия — это самое простое, что может быть вообще: просто называешь что-либо демократией и всё. Одни и те же правительства, одни и те же люди в зависимости от привходящих обстоятельств оказываются, то демократами, то тиранами. Демократия — это похвала. У Гюнтера Грасса есть стихотворение «Нормандия», напечатанное по-русски в сборнике «Из поэзии фрг». Страница 149-я. Москва, «Радуга», 1988-й год. «Бункеры на побережье не отделаются от своего бетона. Порой приход полуживой генерал и поглаживает амбразуру. Или набиваются туристы на пять мучительных минут — ветер, песок, бумага, моча: вечно длится вторжение». Совсем другое, не газетное, измерение. Вечно длится сопротивление.

«…хотя бы так для начала…»

Воскресенье, Июнь 7th, 2009

Лето. Пчёлы, из которых ещё ни одной не видел. Раньше на моём десятом этаже жили осы, но, к сожалению, что-то у них не заладилось. Раньше сюда залетали даже летучие мыши, но старые дома, стоявшие в соседнем квартале, снесли и мышей не стало. Летучие мыши придавали летней городской жизни особый шик. Но речь о пчёлах. В сборнике «Из поэзии фрг» есть одноимённое им стихотворение Хайнца Пионтека. «Твари, вошедшие в поговорку. Образец разделения труда. С головы до ног в непромокаемой шубе, под которой — броня. Их орудия — тонкие и удобные в работе. Двести взмахов крыла в секунду. Бывшие дикие твари, не приручаясь, живут рядом с нами. Бездельникам, хищникам, мечтателям нет пощады. «Каждому государству необходима постоянная пчелиная армия» (Шпренгель). Идеально приспособленные к требованиям будущего, не то что мы, они делают каждая своё дело без лишних чувств и всегда в интересах общества, потому что знают — в небе никого. И, встречая смерть, ни о чём не спрашивают». Страницы 103 и 104 в издании 1988-го года. Москва, «Радуга», перевод М.Гаспарова. «В небе никого» — Пионтек пчёл откровенно оговаривает. В небе — солнце. Если следовать за образами другого поэта — Десанки Максимович, которая в стихотворении «Смерть крестьянина» называет Бога «большим мужиком» — «…а процессия, в тихой тоске, говорит о ценах на сливу и на пшеницу, а также о боге, о небесном большом мужике» (страница 158-я в русском «Избранном» 1977-го года, перевод Б.Слуцкого) — можно сказать, что пчелиный бог — это небесная большая пчела. Бог поэтов — это небесный большой поэт, такой лохматый дедушка с бородой и космами. В стихотворении «Слово романтика» Десанка Максимович говорит: «Почему б нам корабль наш не взять в свои руки, чтобы благо общее для нас означало то же, что и для пчёл, — хотя бы так для начала?.. Да возродится в тебе былое, народ поэтов, народ героев!» Страница 168-я в «Избранном». Легко поэтам призывать к фашистско-пчелиному обществу, зная, что поэзия — это мёд. А они — его упорные добытчики, охранники и убийцы бездельников, то есть ничего не смыслящих в поэзии, трутней.

Спорные трупики

Среда, Сентябрь 17th, 2008

Допустим, пепси-кола — не яд. Можем ли мы представить себе такую ситуацию, что в случае какого-нибудь глобального конфликта пепси-кола по словесной формуле, прозвучавшей, например, на «Голосе Америки», превратится-таки в яд? Не можем. Хорошо. Тогда давайте поговорим об американском поэте Чарльзе Буковски, авторе изданного в этом году Астом и Астой-Москвой сборника стихов «Вспышка молнии за горой». Англосаксам крепко подфартило с Буковски: на страшном суде они будут отмахиваться его книгами от обвинений в массовых убийствах афганских ребятишек. «За то у нас есть Буковски! За то у нас есть Буковски!» Господь: «- Да, Буковски… опять, суки, вывернулись!» В Афгане они убивают по полторы тысячи ребятишек в год: одну треть записывают на себя, две трети — на талибов. Не так, впрочем, много для тридцатимиллионной страны — могли бы статистику и подправить в сторону лжи. После боестолкновения собираются в кружок и обсуждают, чья это работа. Это ваши, это наши. А ещё есть спорные трупики и сколько их — неизвестно. Русское посольство в Париже не смогло опубликовать в «Либерасьон» соболезнование погибшим осетинам. Люди не те погибли! Но те погибли слова: вот дошла очередь до «Либерасьон». Погибли все священные слова антисоветского подполья. У Чарльза Буковски есть стихотворение «Демократия». Страница 272-я сборника. Его смысл состоит в том, что демократия есть, но она нам не доступна. Точно так же, как честные француженки из анекдота: они есть, но они нам не по карману. Или передовые колхозы в советское время: они были, но… Священные слова составляли основу англосакского мифа: теперь основа его расползается как сгнившая мешковина. Буковски писал в прежние счастливые годы англосакской мифологии: «Слова — как пули… слова — словно волки… Слова как мины / Заложенные на страницах… Слова как тигр, что клыками / Жертве взрезает горло…» Страница 270-я. А сейчас… Иногда увидишь как какой-нибудь чудак размахивает словосочетанием «права человека» или «свободная пресса» и посмеёшься: «Либерасьон»! Ну Бог с ними, с трупиками. Но интересно всё-таки, можно ли превратить с расстояния десять тысяч километров пепси-колу в яд, если она не яд? При помощи слов.