Archive for the ‘Без сурков’ Category

Гунны Африки

Воскресенье, Апрель 22nd, 2012

Война — точное мерило культуры: культура победителя выше культуры проигравшего. Если речь идёт о столкновении англичан и зулусов — с этим утверждением спорить мало кто отважится. Сами зулусы, — во всяком случае, зулусы-персонажи романа Джека Коупа «Прекрасный дом», наиболее разумные из них, — признавали культурное превосходство англичан и принимали на себя задачу перенять их культуру для того, чтобы впоследствии использовать её против них же, против владельцев этой культуры-победительницы. Утверждение о превосходстве культуры военного победителя становится не так очевидно, когда в роли проигравшей стороны оказываются европейские народы, заведомо как будто более культурные, а в роли победителя не-европейские народы, заведомо менее культурные. Так, например, вторжение монголов в русские земли в тринадцатом веке воспринимается как нашествие диких орд на высокоразвитые территории. Но если русские были так уж культурны, почему они не расправились с этими якобы дикарями, как это сделали англичане с зулусами? Ведь культура проявляется в военном деле в полную силу — производство, способность к организации, мобилизации, а так же к мотивации воинов, умение находить союзников и предвидеть нападения, образование, представления о географии, связь, языки, — вообще, вся культура вплоть до самых рафинированных её форм. Монголы в тринадцатом веке по всем статьям в культурном отношении были выше русских. Да что уж русские — они были культурнее китайцев, культурнее многих европейцев. Они создали великую империю, подчинившую себе половину Евразии. Только их собственные внутренние интересы не дали им возможность протестировать своё культурное превосходство над Западной Европой. Сколько бы не твердили о культурности, например, немцев, Великая Отечественная война показала, что русские-советские были на голову культурнее своих противников. Да, русские-советские были не одни на этой войне, но дипломатия — тоже часть культуры. Победила культура в целом, а не только — даже — народ. Русская советская культура-победитель — так надо писать на плакатах. Она была сложнее, многограннее, глубже немецкой культуры: если бы Победы не было, о сравнительном уровне развития культур ещё можно было бы спорить — Победа всё ставит на свои места. Из этого, правда, не следует никаких выводов для последующей истории, потому что культура не только производится, накапливается, но и расходуется. Производимые ею продукты — такой же расходный материал, как топливо и боеприпасы. В некоторых своих элементах их можно использовать один раз, в других — много раз. Ф.М. Достоевского можно применять очень, очень долго, находить в нём всё новые острые режущие кромки, но однажды и они затупятся. На этом попадаются наблюдатели культур — вроде бы всё в культуре по-прежнему, как было в той культуре прежней, победительнице, — те же в ней видны знаки, имена, символы, а на самом деле, они уже экспонаты музея военной истории. Всё ветошь. Зулусы в романе Джека Коупа «Прекрасный дом» переживают схожую ситуацию — только что, каких-то тридцать лет назад, их магия, их представления о мире, их копья, их организация, их боевые кличи приносили им победы даже над англичанами, которых они тоже вырезали по полторы тысячи человек за один раз, и вот уже ничто у них не работает. Будь они европейцами, не сложно предположить, какое оправдание они придумали бы себе — виноваты дикие английские орды.

Имперское покаянное

Пятница, Апрель 20th, 2012

Не пора ли нам, русским-советским, попросить прощения у бывшего империо-образующего — у английского — народа, прощения за то, что мы разрушили его Британскую империю? Во всяком случае, мы этому всеми силами способствовали. И всеми фибрами души к этому стремились. Да, Британская империя была полна недостатков. В книгах, например, Нгуги ва Тхионго, Воле Шойинки, Ж.М.Г.Леклезио, Чинуа Ачебе и Джека Коупа достаточно есть этом доказательств: принудительный труд, концлагеря, разные формы рабства, которые существовали в колониях до самого их закрытия, физические истязания, которым подвергались туземцы, в том числе дети и женщины, массовые истребления людей и других живых организмов, нещадная эксплуатация природных богатств, сегрегация, кража культурных ценностей, моральные и психические унижения, эпидемии, которые англичане пусть по незнанию своему, но распространяли, бесчеловечные формы уголовных наказаний, войны, всепроникающая коррупция — во многих случаях всё это было не на грани даже фашизма, а за его гранью. Не недостатки — пороки. Но ведь было и много хорошего: строились железные и шоссейные дороги, больницы, школы, университеты, высаживались каучуковые плантации, распространялись современные формы спортивных состязаний, прекрасно работала почта, народы получали передовые образцы права и могли прикоснуться к начаткам науки, те из туземцев, которые не умирали от голода, эпидемий и непосильного труда, получали первые представление о человеческом достоинстве, неотъемлемых правах человека и приучались слушать Би-би-си. Достоинства Британской империи значительно перевешивают её недостатки, — хотя в угаре столкновений между цивилизациями этого не всегда успеваешь понять, — и в любом случае, эти недостатки-пороки не заслуживали такой страшной кары — распада, бесконечных войн, эпидемий и голодовок, ещё более свирепых, чем они были во времена империи. Но русские-советские, даже те из них, кто был способен сопереживать чужому горю, поняли страдания английского народа только с распадом Советского Союза, хотя он и не оставил после себя такого кромешного ада, какой чадит в бывших британских колониях. Но поняли, пусть на своей шкуре. Пришло время понять и необходимость покаяния. Прошлого не вернёшь, да. Но есть ещё будущее. Наше покаяние перед англичанами окажет благотворное влияние не только на наши с ними отношения, но и на весь мир. Ведь мы, русские-советские, причастны к разрушению ещё нескольких империй — Германской, Австро-Венгерской, Японской, Османской и даже Персидской. Было бы важно дать им понять тоже, что мы сожалеем. Но это не главное. Таким образом мы подадим сигнал двум ещё живым империям, Американской и Китайской, что мы, бывшие разрушители империй, изменились и их точно трогать не будем. Пусть напряжение, которое всё ещё ощущается в их отношении к нам, уйдёт, а ему на смену придут доверительные отношения и радостная совместная работа по переделу мира на новых, разумных и человечных основаниях. Довольно разрушений. Мы всё поняли. Мы исправимся. Простите нас, братья.

За истиной

Среда, Март 28th, 2012

Нефтедобывающая страна, нефтедобывающий регион, славный кроме этого ещё своей нефтеперерабатывающей промышленностью, брендовая автозаправочная станция и я, ваш покорный слуга. Вчера, то есть 27 марта 2012 года. Регион славен ещё — сообщаю для ориентации в пространстве — своими писателями, поэтами, театрами и бог знает ещё чем. Кончается бензин в бензобаке моего автомобиля. Что делать? Разумный человек должен был подумать, как поступать в этой ситуации, — ведь ситуация, если присмотреться, экзистенциальная, — но я думать не стал. Хотя, если я, например, заправил бы свой автомобиль некачественным топливом, и при обгоне, если бы мне довелось его совершить, автомобиль вдруг утратил бы свою, предписанную ему резвость, то во весь свой рост передо мной встал бы вопрос жизни и смерти, не так ли? И топливо оказалось некачественным. Обгонять, к счастью, мне никого не пришлось, кроме пешеходов. Зато у меня появилось лишних семь часов, чтобы поразмыслить о соотношении видимого и сущего: казалось бы, бренд! Имя владельца помещено прессой в положительный контекст. При одной мысли, что завтрак этого человека может стоить месячного бюджета детского дома, покрываюсь мурашками уважения. Хотя, с другой стороны, брендом могут пользоваться злоумышленники. Хотя, с ещё одной стороны, владелец бренда должен бы за злоумышленниками присматривать. Кто будет присматривать за владельцем бренда? Почему не полиция? Но полиция — тоже бренд, и здесь проблема видимого и сущего стоит так же остро, как и в нефтяной промышленности. К примеру. Страна, в которой полиция играет далеко не последнюю роль, регион, в котором полиция играет далеко не последнюю роль, дорога, на которой полиция играет далеко не последнюю роль и я, ваш покорный слуга. Регион славен не только полицией, но и горами, хоккеем, кумысом и той же нефтью. Автомобиль ещё довольно резов. Навстречу мне — навстречу! — едет автомобиль, украшенный полицейской символикой, в котором находятся два человека, украшенные полицейской символикой, в том числе, полицейским жезлом. Автомобиль останавливается на обочине, из него поспешно выходит человек и бежит мне наперерез. Я нарушил правила дорожного движения! В какой части? Вон там, — где-то там, в той стороне, в этой стране, — мы как раз ехали перед вами и видели, как вы это сделали в условиях ограниченной видимости. Я этого не делал. Точно нет? Точно. А вот этот грузовик, проходящий сейчас мимо нас, разве не вы обогнали? Не я. Нет? Вы уверены? Уверен. Хорошо, тогда я выпишу вам штраф за нечитаемые номера. Но метель! Что ж, что метель… Хотя, пусть будут нечитаемые номера, чем условия ограниченной видимости. Подпишите. Подписываю, но… копию документа не получаю на руки! Получаю квитанцию, согласно которой я должен произвести оплату на счёт местной полиции от имени одной местной жительницы не понятно за что. Сумма не указана. Вот, спрашивал я себя спустя два дня, пытаясь разогнать автомобиль до тридцати километров в час, это на самом деле была полиция или просто кто-то использовал её бренд? Кто присмотрит за владельцем этого бренда? В середине путешествия слушал проповедь православного священника. Священники единственные, кто говорит правду — умрём, предстанем перед Господом, а бренды спадут. Съездил, значит, за истиной через поддельную полицию и поддельный бензин.

В отказ

Среда, Декабрь 21st, 2011

Засилье расистов среди выдающихся европейцев — вот, что больше всего удивляет человека, воспитанного на том, что расистом был единственный из них. Великий нацистский козёл отпущения. Я говорю сейчас о расизме яфетическом, арийском, индо-европейском. Но кажется, что с каждым днём расистов среди гениев прежнего времени становится всё больше и больше, как будто расистская часть спектра излучаемого ими света становится год от года ярче. Как будто эти гении поворачиваются вокруг своей оси и открывают те стороны своего существа, которые не были наблюдателю видны раньше. Как будто разрешено — и повернулись. Элиот Уайнбергер в эссе «Водопады» вспоминает имена очень многих, и среди прочих Мирчу Элиаде, Жоржа Дюмезиля, К.Г.Юнга, Джузеппе Туччи, Ойгена Херригеля и даже Д.Т.Судзуки. Дзен-буддисты, оказывается, были со всем миром заодно. Всё — люди, которые сыграли не последнюю роль в пред-фашизме, а потом в самом настоящем нацизме. А ведь были ещё те, которые не упражнялись в расизме серьёзно, а просто пользовались им каждый день, как зубной щёткой — бытовали расизм, — только изредка в нём признаваясь или в нужный момент поддакивая. И государства были расистские, а не только отдельные государственные деятели, — и далеко не одна Германия и не одни немцы. И наука. И народы. И все виды искусства. Всё было прямо расистским по духу. Или создавалось расистами. И, скорее всего, таковым остаётся. Элиот Уайнбергер перечисляет в полустраничном абзаце самые заметные современные арийские организации на своей родине — с арийцами и сегодня всё в порядке. Нельзя сказать, что люди эти и воззрения их — открытие. Но в какой-то момент, когда выясняется, например, что и какой-нибудь Шандор Ференци… то вдруг начинаешь видеть европейскую культуру так, как, наверное, и должно её видеть — как культуру, в основе которой лежит мысль о биологическом превосходстве яфетитов, — за плавающим исключением славян или кельтов, — над всеми остальными людьми. Как расистскую культуру в целом. Трагедия читателя, который не соглашается с этим положением вещей, заключается в том, что податься ему некуда, несмотря белый цвет его кожи, потому что арийцам противостоит точно такая же расистская культура иудео-христиан, которая ещё недавно господствовала безраздельно, и, например, лишь двести лет назад позволила народам открыть прелесть их исконных сказок. Русские по крупицам собирали то, что сохранилось после тысячи лет христианства. Читатель мог бы укрыться в коммунистическом интернационализме, если бы он существовал. Я не говорю, что интернационализм не такая же мифология, как и все эти расизмы, но отдохновение душе он давал. По-хорошему — по-прокурорски, то есть, — надо бы и арийский расизм, и иудео-христианский, запретить. Вред от них огромный. Элиот Уайнбергер показывает, например, как расистам удавалось разложить на потеху Европе народы и не помышлявшие о разделении — чёрные начинали преследовать чёрных на основании едва заметного оттенка кожи, индийцы — индийцев. Русских тоже постоянно хотят разломать на настоящих и на тех, которые с примесью неправильной крови. Для запрета, правда, придётся отказаться от европейской культуры в целом — иначе не получится. На первый взгляд это кажется невозможным, но однажды мы уже отказались от славянских богов в пользу библейских святых. Однажды мы отказались от библейских святых в пользу коммунизма. И наконец, мы отказались от коммунизма! А отказаться от Европы — это дело нескольких судебных заседаний.

Бумажная утопия

Четверг, Август 4th, 2011

Вначале была сеть. Потом из неё выделились отдельные компьютеры. Потом из компьютеров — отдельные функции. Юный американский гений в гараже своего отца буквально на коленях при помощи элементарного офисного степлера собрал первый в мире бумажный печатный журнал. Сегодня я держал в руках его русскую версию. Не журнал — космический полёт. Лёгкий — не больше двадцати граммов весом, — предельно гибкий, его можно сминать в комок без потери, хранящейся на нём информации, он не требует питания, не требует технического обслуживания, он всегда находится в активном состоянии, его не нужно загружать, он создан из экологически чистых и возобновляемых материалов — из древесины, он легко утилизируется даже в частном порядке, он не загрязняет окружающую среду, не производит никакого шума, за исключением шелеста переворачиваемых страниц. Стоит он копейки. Информация на нём хранится столько, сколько существует он сам, а существовать он может вечно. Никаких опостылевших гипертекстов, гиперссыллок в нём нет, никакой возможности кликать: даже намеренно нельзя забрести на страницу к демотиваторам, к порнографам или к древоточцам. Его можно безбоязненно давать детям. Переход со страницы на страницу происходит при помощи одного движения пальца. Если переход затруднён, то надо просто смочить палец слюной, и переходить дальше. По своему качеству журнальная информация ничем не уступает сетевой — здесь всё те же говорящие, которые говорят и по радио, и по телевидению, и где угодно. Всё те же новости, всё с тем же чихом английской королевы во главе. Здесь нет ни спецслужб, которые, пока читаешь, собирают личные данные, ни воров, которые при этом лезут в читательский кошелёк, ни студентов-первокурсников, которые выдёргивают скрепки, чтобы получить зачёт по компьютерной безопасности. Здесь никто не царапает читателю ухо ржавым высокочастотным гвоздиком, пока он упивается музыкальными известиями. Каждая статья здесь подана как имеющая значение, а не как часть сплошного информационного потока. Здесь ничто не слепит, не глушит, не оглупляет. Здесь читатель может чувствовать себя наедине с информацией: только он и она. При этом она его не видит: где читатель, его координаты, на какой он странице, с какой скоростью он листает, читает ли он вообще — остаётся тайной за семью печатями. При покупке журнале не требуется предъявлять паспорт!!! Читатель журнала по-настоящему анонимен. Невозможно проследить за тем, где, когда и что он покупает, если следящий не хочет надорваться. При появлении бумажных печатных журналов читатель может наконец почувствовать себя в безопасности на своей частной интеллектуальной территории. Журнал делает читателя свободным. Но это ещё не всё: корпорации работают над созданием бумажных книг. А гении поговаривают о создании рукописных книг: каждый человек однажды сможет сесть за стол и написать своей рукой свою собственную книгу, в которую не сможет заглянуть без его ведома ни один человек. Каждый! И… и… и сможет даже написать письмо на бумаге. Хотя ещё существуют труднопреодолимые технические трудности — почта. Всё равно. До дня освобождения от ига сети остались считанные годы.

Как я провёл понедельник и вторник

Среда, Август 3rd, 2011

У меня болезненно усилился слух. В субботу ещё я стоял посреди деревни и с болью в ушах слушал как ревут пчёлы, осы, шершни, шмели, слепни, оводы, комары, стрекозы, мухи и мошки. Но даже на таком диком фоне вдруг выделилась невидимая драм-машина: кто-то слушал музыку в автомобиле: тыр, тыр, тыр-тыр-тыр, тыр, тыр, тыр-тыр-тыр. Как быть в этом случае, подумал я? В городе уже более или менее понятно как быть: известно время, в которое может работать драм-машина, известна сила звука, существуют отношения между соседями, их обязательства и зависимости. А как быть в деревне? Источник музыки, в силу болезненности моего слуха, находился, наверное, на расстоянии одного километра от меня. Ну, пройду я этот километр, найду эту машину, скажу: — Сделайте потише. А мне скажут: — Имеем право. Хорошо бы играла где-то гармонь, но ведь не играет. Правительство зовёт народ в деревню, к частному домовладению, в тишину лугов и чистоту лесов, но заведётся поблизости драм-машина — и будешь выть. Сельские жители, не выключая дачников, относятся к мусору звуковому точно так же, как они относятся к мусору бытовому — сваливают его куда попало. В городе, однако, тоже всё непросто: по возвращении в него выяснилась неприятная деталь — в худшую сторону изменился звуковой ландшафт. Возможно, на ближайшей стройке появился новый этаж, возможно, что-то произошло ещё, но звуки, которые прежде куда-то улетали, теперь бьют прямо в меня, когда я нахожусь в своей квартире. Надеюсь, с ростом этажей звуковой ландшафт изменится ещё раз, но в лучшую сторону. Самый неприятный сюрприз преподнёс компьютер, хотя он регулярно устраивает звуковые истерики, как и его предшественник, но на этот раз это было настоящее шоу — он визжал, щёлкал, свистел, трещал, пищал и завывал и всё на грани слышимости. Вообще, расстройство слуха я связываю непосредственно с компьютером. Сейчас, например он начал потихоньку прогревать мои барабанные перепонки. Надеть наушники не представляется возможным — лучше сразу положить голову в свч-печь. В целом ситуация становится опасной для меня: если кто-нибудь в метрах ста закричит «Спартак — чемпион!», то я умру. Не от содержания — от крика. Завтра я иду к врачу, но ограничиваться тем не хочу. У меня есть план по приведению слуха в нормальное состояние. Я собираюсь завести второй компьютер, который не будет в сети никогда. Присутствие в сети ограничу секундами. Потреблять информацию буду в советском духе: буду читать книги-газеты-журналы и слушать би-би-си, голос Америки, радио Тираны на ламповом приёмнике. Сегодня осматривал киоски — нищета. А слух дороже. Возвращаюсь к вертушке и ленточному магнитофону. Пластинки у меня целы. И в продаже есть. Вега-002! Кто знал, что с тоской буду вспоминать о тебе. Надо найти людей, которые ещё пишут на бобину. Самое тяжёлое — телефон: придётся отказаться от любимого в пользу самых простых версий — позвонить и телефонная книга. Это не эскапизм. Деградирую ради здоровья.

Как я провёл выходные дни

Воскресенье, Июль 31st, 2011

Прокатился по северу Челябинской области и немного по югу Свердловской. Всего около семисот пятидесяти километров. Нашёл русскую землю, по крайней мере в этой её части, прекрасной. Пейзажи — хоть сейчас посылай на какую-нибудь биеннале пейзажей и ландшафтов. То тут, то там видел восстановленные церкви. Дороги большей частью хорошие, иногда настолько, что едучи по ним, про них забываешь. Опасных рытвин видел несколько, а попал только в одну и то на грунтовке. Встречается ещё здесь много разрушенных зданий, но они уже не вызывают прежнего удивления и боли, а воспринимаются как достопримечательности. Старинные коровники и свинарники смотрятся замками крестоносцев. Но и увидеть какие-то новые сооружения, выходящие к дорогам — не диво. Видел два, а может быть, и три таких. Видел как разбирают на кирпичи заброшенный колхозом коттедж — значит, где-то строят новый. Луга на месте прежних полей сделались за двадцать лет необыкновенно хороши. Видел стада коров, гусей, овец и коз. Видел глухарок, сидевших у дороги. Насекомые и травы, не угнетённые как прежде инсектицидами и пестицидами, блаженствуют. Не успеешь сойти с обочины к ближайшему ольховнику, а уж на тебе пасутся несколько видов кровососущих. Пробовал местный мёд — не индустриальный, разнотравный, — хороший мёд, с горчинкой. Пробовал хлебы — хороши хлебы. Водохранилища наполнены водой, явно чистой. Леса наполнены деревьями. Воздух — таким воздухом впору торговать. Лица — трудно в это поверить, но плохие лица то ли куда-то уехали, то ли попрятались до осени: не выдержали конкурентной борьбы с хорошими лицами — как нам умные люди и обещали. После поехал на выставку «Солдаты» в Нижнетагильском музее изобразительных искусств. В центре её двойные — юность и зрелость — фотографии советских и немецких солдат, разбавленные фотографиями американцев, французов и чехов. Главное — русские и немцы. Наши — в основном, тагильчане и алапаевцы. Фотографии из частных архивов и сельских музеев. Немного и издалека послушал экскурсовода. Мотив: они покаялись, а мы за свой гулаг ещё нет. Причём здесь солдаты? Мотив: с нашей стороны солдаты, и с их стороны солдаты, никаких эсэсовцев, никаких карателей. Но тогда не о чем говорить, потому что сравниваются наши обычные солдаты с их улучшенной версией. Мотив: это люди, внешне близкие друг другу настолько, что если не смотреть на подписи к фотографиями, можно перепутать, где наши, а где немцы. Может быть, где-то это и было можно. Но глядя именно на эти фотографии — нельзя. Алапаевцы и тагильчане явно красивее, мужественнее и сложнее своих противников. С тем и вернулся.

Краткий прогноз на ближайшие триста лет

Понедельник, Июнь 6th, 2011

С точки эмоций история России делится на этнически окрашенные века, которые столетиям не равны, но больше их. Русское двадцатое столетие — столетие еврейское, и при этом, к счастью, это только первая половина еврейского века. «К счастью» — потому что вторая часть этнического века даёт благоденствие. Относительное, конечно. Двадцатое столетие началось с еврейских погромом и террора еврейских организаций, продолжилось победой еврейского национально-освободительного движения в составе Великой Октябрьской социалистической революции, которая была настолько успешной, что вызвала всемирное брожение и недовольство против себя и в самых жестоких формах, проявившихся в ходе Второй мировой войны, а закончилось блистательным рождением крупной еврейской буржуазии в ходе приватизации, гуманизации, либерализации и модернизации. Русский народ получил великолепную россыпь имён еврейских учёных, писателей, художников, мыслителей, промышленных деятелей и инженеров. По поводу собственности как таковой он не сильно переживает, потому что знает, что вся собственность, всё равно, как её не назови — общинной или частной, — его. Еврейскому веку предшествовал век немецкий, который был начат Петром и закончился изъятием немецкой собственности, влияния и самого духа из русской истории. Немецкие государи и государыни, немецкое право, философия, литература, формы управления, университеты, гимназии, эмиграция, религии и их взаимоотношение с государством, армия — всё бралось у немцев. Благо, немцев было много и разных. Разумеется, в любом этническом веке есть инородные ему влияния, отступления и вторжения, но при этом, он остаётся целостным по содержанию и единым во времени. В 1914-1917 годах немцы потерпели поражение и уступили место евреям. Во всё время двадцатого века русские немцы в основном были рабочими и крестьянами, а русские евреи — управленцами и интеллигенцией, то есть, правящим классом и протобуржуазией. Перед немецким веком было два с лишним века русских — от окончания века татарского до Петра. Русский век — название здесь условное, точнее было бы сказать век московский, если бы не возникающая из этого терминологическая путаница, или, ещё точнее — век православный. Царь-немец покорил русских — на символическом уровне — обрил, — перенёс их столицу в немецкий город и подчинил православных чиновникам. Перед русским веком был век татарский, как было сказано, перед тем — варяжский. Ни один из означенных веков не начинался и не заканчивался добровольно — всё через битьё, резню, экспроприации. Внутри себя каждый век делится на две части — полу-век (сто, примерно, лет) неурядиц и полу-век (ещё, примерно, сто лет) благоденствия. Перед нами, к чему и веду, открываются сто жирных лет: одна-две войны с Европой — не больше, территориальные приобретения (не буду говорить где, чтобы никого не пугать) и демографический рост. Через сто лет придёт народ, который покончит с еврейским русским веком и назначит новый. Тот, кто сегодня угадает будущих варягов, сделается мифическим прародителем правящих каст двадцать второго и двадцать третьего веков.

Небольшое, эстетически мотивированное путешествие

Понедельник, Май 9th, 2011

Съездил в Белорецк. Днём туда, ночью обратно. Цели поездки были следующие: протестировать навигатор в режиме полусуточной езды, купить башкирских бальзамов в керамических бутылках — как будто их негде больше купить — и насладиться пейзажами южного Урала. Все цели были достигнуты, — а бальзамы даже частью выпиты, — но цель пейзажная достигнута каким-то особенно избыточным образом. Вообще, дорожно-строительная индустрия должна быть отнесена к искусствам, а дорожники — к художникам, поскольку создают особый род образов — дорожные пейзажи. Не придорожные, заметьте. Леса мешают смотреть, просеки помогают. Пейзаж, который видится едущему в автомобиле человеку, не равен никакому другому виду пейзажей. Отсюда берут своё начало художественные разногласия между подвижным и неподвижным созерцателями: последний часто пожимает плечами — ничего не вижу. То, что замечаешь во время движения по дороге и, к сожалению, тут же теряешь, невозможно увидеть, остановившись. Очень часто это невозможно и пересмотреть, как, например, пересматривают кино. Пейзаж, вызванный дорогой, не фиксируется фотоаппаратом, потому что относится к синкретическим искусствам: скорость, шум, ландшафт, топонимика, языки, качество дорожного покрытия, время года и суток, знания и предубеждения, связанные с географией и историей, риск или, точнее, риски, доминанта самой дороги в зрительной части и так далее. Автомобиль — марка его — так же имеет значение: чем выше сидишь и чем медленнее едешь, тем больше метафизики и печали. Лучшие пейзажи являются, когда входишь в некрутой поворот. Музыка и новости портят дорожные пейзажи, но это моё, сугубо частное мнение. Так — из перечисленного — возникает череда неповторимых образов. Иногда, из одной лишь эстетической алчности, останавливаешься, чтобы всё таки схватить только что увиденное, — продлить мгновенье, — но всегда остаёшься ни с чем. Не с тем, что увидел секунды назад. Начинаешь искать продуктивную эстетическую точку, сдаёшь назад, переходишь с обочины на обочину — не то. Хотя сами ландшафты необыкновенны. Средняя весна. Нет снега и нет наглой зелени. Контуры гор, если они покрыты лиственным лесом, легко просматриваются. Солнце ярко, но спокойно. Месяц и звёзды во всё время обратного пути были образцовыми, а реки полноводными. Небо вообще — высшего качества. Поля вспаханы и засеяны. Впервые за многие годы увидел новый, как с иголочки животноводческий комплекс: смотрится не хуже животноводческих комплексов советских времён, а то и лучше. Из-за крыши красного цвета. По лугам скачут всадники верхом на лошадях. Коровы и лошади пасутся свободно — без пастухов. У домов сидят старушки с ребятишками. Автомобильное движение сдержанное. Где-то в стороне горел лес, но без отдалённой угрозы нельзя в полной мере оценить то, что видишь, а видишь идиллию. Красота земли померкла бы без автомобильных дорог.

Стопари-2010

Вторник, Январь 4th, 2011

Собирался составить топ-25 лучших фраз прошлого года. Вспоминал, вспоминал и вспомнил только три. На третьем месте разместилась фраза, которую один уверенный в себе мужчина предназначил другому, отчаявшемуся мужчине, ночью, возле ресторана. — Я, когда принимаю объект, всегда смотрю, кто там субчик, а кто кентчик. — Да, так и надо было делать, — с невыразимой горечью согласился отчаявшийся. Пол-книги за фразу. На втором месте фраза, долетевшая до меня из-за глухого забора в пригороде, она была произнесена женским голосом и с такой интонацией, за которую можно отдать хорошую книжку: — Саня, ты лытки не делай маленькие, делай большие, чтобы с вылетом! Саня ответил: — Ладно! Попал в тон и включил ручную электропилу. Что они там делали — не знаю. И не важно. На первом месте расположилась фраза, которая была обращена непосредственно ко мне: — Милый, где у тебя не горят стопари: спереди или сзади? За эту фразу отдаю библиотеку. Александрийскую.