Archive for the ‘Стеклянный глаз’ Category

Пётр построил порт

Пятница, Сентябрь 29th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaАльгаротти, сказавший однажды, что «Петербург — окно, через которое Россия смотрит в Европу», [1] ввёл помимо своей воли в заблуждение А.С.Пушкина, а через него и всю русскую литературу. Петербург — не окно. Оконная метафора возникла на основе того факта, что слово «порт» означает и предприятие по перевалке грузов с воды на сушу и обратно и одновременно вырез в борту корабля, предназначенный для пушечной стрельбы, но, тем не менее, по сути своей являющийся окном. Альгаротти мог бы сказать, что Петербург — это порт, предназначенный для работы с Европой и даже в географическом смысле в ней расположенный, и никаких волнений его слова не вызвали бы, но он сказал то, что сказал, и начались идейные столкновения, не прекращающиеся вот уже два столетия. Русская семантическая смута. Русские поэты, а это они волновались в первую очередь, понимая окно как способ чистой культурной инсоляции, выдвигали требования отчаянные, несправедливые и неисполнимые, но сами потом от них отказывались, когда вдруг добирались до истинного понимания окна: «Как быть? До нового потопу Не лучше ль силы поберечь? Не завалиться ли на печь, Заколотив окно в Европу?» [2] Присутствующее в стихотворении иносказание воды указывает на то, что поэт понимает значение «окна» и тем самым обнажает свою насмешку: давайте попробуем остановить порт и морскую торговлю. Торговля во все время являлась носителем идей, поскольку идеи распространялись с товарами. Порт — это окно идей. Остановим торговлю, остановим идеи. Однако если «мысль не влетала к нам живая», когда «мы лбом совалися в окно», потому что от мысли нас хранило оно «своими стёклами двойными», [3] то винить мы должны самих себя. Двойные стёкла находятся в нашей голове. «Окно даже заколоченное остаётся окном», [4] по крайней мере, остаётся хранилищем старых, вечных идей, как остановленный порт остаётся жив как идея порта. Страсть, с которой поэты становятся на защиту окна, можно понять только как напор, направленный на защиту важнейшего городского предприятия: «Раз уж так получилось, что Пётр основал Петербург именно как окно в Европу», то есть как морской порт, «и, значит, перестав быть окном в Европу», то морским портом, «Петербург как Петербург должен признать себя несостоявшимся», то есть несостоявшимся портом, хотя «иной судьбы кроме как быть-окном-в-Европу у него нет и быть не может. Иная судьба будет уже судьбой другого города, как бы ни назывался он по имени». [5] А это значит, что «другой город» может или мог бы обрести судьбу Петербурга, если бы вдруг получил место его порта. Окно можно прорубить в другом месте. Опасность трудно разглядеть и даже вообразить, настолько мы привыкли к этому окну, но будем доверять поэтам. Их рецепторы самые тонкие. Хотя их слова неверные.

[1] Примечание ** — Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 188-я.

[2] Александр Яхонтов. Окно в Европ. — Здесь же.

[3] Он же. — Здесь же.

[4] Здесь же.

[5] Вольнов В., цитата. — Здесь же, страница 189-я.

[6] Здесь же, страница 164-я.

Странное дело

Среда, Август 17th, 2016

Gaston Bashlyar. Poetika prostranstva«Странное дело: пространства, которые мы любим, не всегда хотят оставаться замкнутыми!» [1] Пространства делятся на замкнутые и, значит, любимые, и открытые, не имеющие стен, границ, края – пространства нелюбимые. Возможно, это связано с тем, что то, что не имеет границ, не может быть нашим, и мы не можем его полюбить. То, что мы любим, ограничено. Когда мы говорим «бескрайние пространства» — это значит, мы говорим: «Мы вас не любим!» Местоимение «мы» мы используем вслед за автором как синоним наблюдателя, но при этом, поскольку мир, который он описывает, имеет два равнозначных полюса, всё в нём двоится, наблюдателя два – «мы» с одной стороны, с другой — пространства, которые тоже наблюдают. У пространств есть чувства и разум, в чём легко убедиться, когда нам бывает нелегко согласиться с «мы», наблюдающими за пространствами, которые населяем мы. В этом случае мы — мыслящая часть пространств, хотя глядя на пространство изнутри, не всегда возможно понять, что мыслит. Кажется, что мыслит всё. Но пространство не только мыслит и наблюдает за наблюдателем, но чувствует — оно может не хотеть его любить, выражая это в своём стремлении к тому, чтобы открыться, или даже просто его не любить, пребывая всегда открытым или, что то же самое, безграничным и бескрайним. Однако, когда речь идёт о доме родном нам не остаётся ничего другого, как только присоединиться к «мы», слиться с ним. Обычно дом любит нас. И нас и их. И любит значительно сильнее, чем любим его мы. Но мы понимаем это только тогда, когда покидаем его. Или ещё позднее, когда «даём оценку прошлому» и выясняем, что «недостаточно глубоко прочувствовали жизнь в старом доме, когда жили там: эта догадка, похожая на раскаяние, пробуждается в душе, поднимается из глубин прошлого, захватывает нас целиком». [2] Нам кажется, что мы могли бы соответствовать его любви: «насколько лучше мы сумели бы сейчас пожить в том старом доме!» [3] Но мы ничего не делаем — у нас нет ничего, кроме раскаяния в своей нелюбви. Однако дом может нас хотеть не любить. Не разные дома, один и тот же дом может любить нас и может, не то что бы не любить, но хотеть не любить. Тогда «дом растёт, расширяется». [4] Дом открывается, становится прозрачным и невесомым. Он освобождается от «утилитарной геометрии», у его «гранита вырастают крылья», а ветер, наоборот, становится «твёрдым, как потолочная балка». [5] И тогда нам, если мы хотим остаться жить в этом доме, «нужна мечта большей эластичности, мечта с более расплывчатыми очертаниями», [6] так мы думаем, будто способны на такую мечту. А мы не способны, ведь мы не остались. И не смеем более скрывать от себя, что сожалеем о том, что любили.

[1] Гастон Башляр. Поэтика пространства. Перевод Нины Кулиш. Москва. Ад Маргинем Пресс. 2014. Страница 103-я.

[2] Здесь же, страница 106-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 100-я.

[5] Здесь же, страница 102-я.

[6] Здесь же, страница 100-я.

Бычья трагедия

Четверг, Апрель 7th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaГлавное, что должно знать о корриде – это то, что «быки, что используются на арене, не одомашненные животные», но при этом и не дикие. «Их вывели из породы, которая является прямой наследницей диких туров, некогда населявших весь» Пиренейский «полуостров, а выращивают» «на ранчо площадью в тысячи акров, где они свободно пасутся как самые настоящие неприрученные животные. На этих фермах специально следят, чтобы те экземпляры, которым предстоит появиться на арене, как можно реже сталкивались с» пешим «человеком». [1] Пиренейские боевые быки свидетельствуют о самой острой проблеме цивилизации – у неё нет противников. То есть они есть, есть даже смертельные враги, но они не способны не только одолеть цивилизацию, но даже сколько-нибудь повредить ей, да что там — напугать. Цивилизация сама воспитывает себе врагов, без которых её мускулатура одрябнет, а ум и душа очерствеют, но внимательно следит за тем, чтобы не воспитать противников чересчур мощных или безрассудных, которые не понимают, когда напрячь цивилизацию, а когда дать отдых. «Храбрость настоящего торо браво – это нечто неземное и невероятное. Тут не просто свирепость, злоба и замешанная на панике смелость загнанного в угол животного. Боевой бык – зверь именно боевой, и там, где воинственная жилка дикой породы сохранена, а вся трусость искоренена, такой бык вне боя зачастую ведёт себя как самое тихое и миролюбивое животное на свете. Лучшие бои получаются отнюдь не с самыми своенравными быками. Первейшие боевые быки обладают качеством, которое испанцы именуют словом «благородство». [2] Оно позволяет быку быть в бою необузданным, а вне арены спокойным и добродушным. Для того чтобы благородство выявить быков подвергают многочисленным испытаниям и исследованиям, хотя даже после них, когда кажется, что о быке известно всё, на арене ему отводят времени только для того, чтобы он понял, как надо сражаться, но не успевал своё знание применить. «Быку, который совершенно не знает, что такое пеший человек, едва хватает времени научиться не доверять его трюкам и стать для него максимально опасным: в этот-то момент и происходит убийство. Бык на арене обучается до того быстро, что если бой затянется ещё хотя бы минут на десять, он вообще станет неубиваемым – во всяком случае, по предписанным правилам». [3] Иногда происходят сбои. «В Испании не редкость, когда быки атакуют автомобили, а порой, выскакивая на рельсы, останавливают даже локомотивы. Оказавшись на путях, они зачастую не желают уступать дорогу или вообще сходить с места», иногда бык «бросается в слепую атаку на паровоз». [4] Иногда им удаётся перебраться через ограждения, сея панику на трибунах и на улицах городов. Но в общем такие случаи воспринимаются цивилизацией как подарок судьбы. Среди испанцев достаточно смельчаков. В ход идут подручные средства и бык, отбившийся от стада и правил, всё равно проигрывает.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 108-я.

[2] Здесь же, страница 116-я.

[3] Здесь же, страница 109-я.

[4] Здесь же, страница 112-я.

Один из шести-восьми

Понедельник, Март 28th, 2016

Ernest Hemingway. Smert' posle poludniaЕсть города, где народ болеет за быков, но таких городов немного. Человек, который встал на сторону быков, должен помнить о том, что его удел – меньшинство. В Бильбао «обожают быков и терпеть не могут матадоров. Если кто-то из тореро все же заинтересует местных жителей, они примутся покупать для него все более крупных быков, пока наконец с ним не случится катастрофа либо психическая, либо физическая!» «Если хотите узнать, что такое действительно крупный бык, насколько громадными могут быть его рога, каким взглядом он окидывает зрителей, какой злой может быть толпа и до чего она способна довести матадора – езжайте в Бильбао» [1] Слово «болеть» — упрощение, поскольку коррида не спорт, хотя в Бильбао всё-таки спорт — не по сути, но по отношению зрителей. В других городах бык не может рассчитывать на снисхождение. Его задача состоит только в том, чтобы красиво умереть. Излишнее упорство быка вызывает ярость, которая на любительских корридах может дойти до того, что зрители сами набросятся на него и растерзают. Во время церемониального боя на арене дежурят полицейские в штатском, готовые «в любой момент перехватить любителей, вздумавших выскочить на арену». [2] Формой солидарности с быком, возможно, является «говорение на бычьем языке», хотя с той же вероятность оно может быть издёвкой. «Многие ценители и зеваки убеждены, что способны разговаривать с быками ничуть не хуже, а то и лучше тореро-профессионалов. Стоя в безопасности за высокой загородкой или стеной скотного двора, они пытаются привлечь к себе внимание» быка криком. Если бык поднимет голову и примется отыскивать глазами источник звука, «то любитель бычьего говора считает, что добился успеха. А вот когда бык ринется в атаку по направлению к этому зрителю, вопьется рогами в доску, то здесь и вовсе триумф». [3] Администрация, чтобы оградить быков от любителей поговорить, продаёт билеты на первые ряды по завышенным ценам, полагая, что тому, кто способен выложить пять песет за билет, «чувство собственного достоинства не позволит окликать животных до начала боя». [4] Даже на словах солидарность с быками — не правило. Новички, впервые попавшие на представление, и пикадоры переживают за лошадей. «Если хочешь увидеть канонический пример, как выглядит человек, охваченный наихудшими предчувствиями, приглядись к вечно неунывающему и беспечному пикадору после того, как тот побывал на скотном дворе и обнаружил там крупных и сильных быков». [5] А это означает, что риск для лошади и для него существенно вырос. Бандерильеро рискует меньше всех и за него, видимо, не переживают. Остаётся матадор. «Окружающая толпа сметёт прочь одиночество» и мрачные думы, которым он мог предаваться, вернёт его к его роли, от которой он, может быть, думал отвратиться. Бык остаётся один. Один из шести или восьми собратьев, отобранных для этого представления.

[1] Эрнест Хемингуэй. Смерть после полудня. Перевод Е. Доброхотовой-Майковой. Москва, аст. 2015. Страница 43-я и 44-я.

[2] Здесь же, страница 36-я.

[3] Здесь же, страница 35-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 61-я.

Один в Океане

Пятница, Январь 29th, 2016

Ragnar Kvam. Tur Heyerdal. IПоражение на Фату-Хиве задало образец. Положение в Канаде ещё не казалось безнадёжным из-за находившейся поблизости американской границы. Главное до неё добежать. Русские – стихия, пусть отчасти формализованная, зато принимаемая как данность. Но норвежцы – это люди, которых с Туром Хейердалом связывает многое – он тоже норвежец, а значит имеет право искать среди них укрытие, утешение и понимание. Тем не менее, чувство самого острого отчуждения и отторжения он пережил среди них. Земля норвежцев попала в беду. Страна была оккупирована. На севере разгорелись бои, отступавшие немецкие войска применили тактику выжженной земли. Но когда пришли норвежские войска, их никто не встретил как освободителей. Тур Хейердал пытался найти объяснение этому в завышенных ожиданиях, вызванных пропагандой: «все норвежцы почти наизусть знали обещания «лондонской пропаганды», утверждавшей, что еда и одежда погружены на норвежские суда в Англии и прибудут в тот же день, когда освободится первый клочок норвежской земли!» А случилось совсем наоборот. «…нам пришлось ходить среди разграбленного населения и «реквизировать» необходимые нам вещи «именем закона». [1] Им не пришлось добывать таким способом продовольствие, потому что у северян его не было. «Мы все чувствовали себя как чужая оккупационная власть, которую широкие круги населения встречают с упорной неприязнью. Никто не здоровался с нами, и никто нам не улыбался». [2] Пусть виноваты в этом были «наши промахи», наши действия несоответствующие «нашей пропаганде», и «длительное немецкое воздействие». [3] Несмотря на объяснения, отчуждение между армией и северянами, не позволяет Туру Хейердалу называть последних норвежцами. Они – только «населения Финнмарка». Туру Хейердалу, однако, «довелось встречаться не только с жителями Финнмарка и русскими», но и с норвежскими нацистами, которые тоже оказываются для него не вполне норвежцами. Однако лишение нацистов национальности ничего не может поделать с его изгойством. Он чувствует себя чужаком. «Сохраняя на лице неподвижную маску, наподобие гестаповской, я обошёл их всех по кругу, медленно, не произнося ни слова». [3] Некоторых допрашивает и фотографирует. Затем переходит в домик, где были «заперты женщины-нацистки», в основном бедные, поскольку «солдаты и пальцем не тронули девушек из богатых семей, за которыми водились и большие грешки». [4] Но и здесь допрашивает и фотографирует. В принципе, он делает то, что делает антрополог на каких-нибудь диких островах, однако с неожиданным чувством вины: «Я чувствовал себя подлецом, Гиммлером в квадрате». [5] Тем более, что «с политической точки зрения» эти женщины были «чистым листом и их следовало отпустить». [6] Одиночество Тура Хейердала оказалось гораздо глубже, чем он мог думать. Один «перед всем неуправляемым и безудержным в западной культуре». [7] Перед цивилизацией. Перед всеми людьми. Из тех, кто ещё не засвидетельствовал его одиночество, остался только Океан.

[1] Рагнар Квам. Тур Хейердал: биография. Часть I. Человек и Океан. Перевод с норвежского: Карпушина С.В. и Машкова С.А. Москва. Весь мир. 2008. Страница 327-я.

[2] Здесь же, страница 328-я.

[3] Здесь же, страница 329-я.

[4] Здесь же, страница 330-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 331-я.

[7] Здесь же.

Моя жизнь среди цветов

Среда, Май 13th, 2015

Tarchany 4

Я поклоняюсь искусству музейной экскурсии. Искусству, как мне кажется, недооценённому, отчасти даже оболганному, если вспомнить опусы некоторых писателей, не будем называть здесь их прекрасные имена, но остающемуся изысканным, тонким и немного странным. Странность его состоит не в том, что оно вобрало в себя элементы школы, театра и психологической техники, но не перестало быть самим собой, а в его доступности. Слово неточное. В его возможной проявляемости, хотя оно должно быть невидимым. Ведь уже в том, чтобы входить в поместья, церкви, квартиры или государственные сокровищницы, заплатив небольшую обычно плату, есть много странного. Несмотря на то, что это здание — музей, это всё-таки обычно чей-то, пусть бывший, дом. Известное смущение, которое многие экскурсанты переживают, из этого, наверное, проистекает, — вошли без разрешения хозяев — и время смущения не убавляет. Мало того, что дом, но в этом доме экскурсанта ждёт встреча с человеком, готовым говорить для него час или даже больше, нередко отвлекаясь от темы и психологически раскрываясь. Речь, конечно, о небольших музеях. И о частной, не групповой экскурсии. Экскурсовод привязывает экскурсанта к месту, не только к музею, но к местности вообще. Он создаёт странное как раз чувство, что эта местность, бывшая незнакомой час назад, тебе уже знакома, что ты здесь не чужой, что у тебя здесь есть по крайней мере знакомые экскурсоводы. Герань. Музей-заповедник М.Ю. Лермонтова «Тарханы». Здесь мне, однако, получить экскурсию не удалось. Пензенская область. Планета Земля.

Вятская Венера

Вторник, Май 12th, 2015

Kirov 1

В прошлое Великое весеннее путешествие мне удалось побывать в краеведческом музее города Кирова и увидеть глиняную игрушку четырнадцатого, наверное, века, явную предшественницу Дымковской. Абашевскую игрушку я вывожу из Скифии и Сарматии. Дымковскую тяжело выводить, поскольку у неё нет родственниц. Нет аналогов. Её, как видно, можно вывести только из себя самой, из Дымковской слободы, из места её бытования, но тут археологи должны постараться. Ведь никто ничего подобного в древности не делал. Только здесь делали. И не будет, кажется, открытием, если выяснится, что покуда весь просвещённый мир ваял неолитических венер, вятские мастерицы уже украшали своих бырынь оборочками да чепцами, да сажали птичку на коровку — предполагаю, но желаю, чтобы сбылось. Абашевская игрушка – мужская, её делают мастера-мужчины. По фактуре, по краскам, по темам, часто хулиганским, а также по скрытым мотивам – это мужская работа. Отчасти это даже не игрушка, а мелкая, но дерзкая интерьерная пластика. Не то, игрушка дымковская, хотя с интерьером она тоже дружит, это женская работа, видно по всему, и авторские подписи об этом свидетельствуют, сделана, конечно, для мальчиков и девочек, если маленькие, а если постарше – только для девочек. А если для мальчиков — то не играть, а любоваться, любви не выдавая. Наверняка эта барыня не держит в одной руке меч, в другой – щит, как положено венерам, а несёт коромысло, курочку подмышкой или, может быть, пляшет. Краеведческий музей города Кирова. Планета Земля.

Моя жизнь среди деревьев

Понедельник, Май 11th, 2015

Tarchany 5

Для человека, воспитанного на той мысли, что русский лес находится в опасности, что он вот-вот исчезнет, повсеместное присутствие деревьев и даже там, где присутствие их не ожидается, будет большим сюрпризом. На картинах М.В. Нестерова в Башкирском художественном музее, а так же в каталоге его выставки, прошедшей когда-то в этом же музее, изображены деревья не чахлые, но совсем молодые, тонкие берёзки, липки и осинки, которые создают ощущение зыбкости и слабости, уязвимости русской культуры и жизни. Хотя, конечно, за берёзками и осинками всегда проглядывает лес. На картинах. Прошёл век со времени написания этих картин… Не везде, но повсеместно дороги окружены лесами, лесополосами и лесопосадками. Не юными и не чахлыми, но зрелыми. Только лесоводы могут знать, нужно ли сажать ещё или погодить, но вид бывших степей, например, говорит, что до лесной катастрофы далеко. Хотя, конечно, русский культурный человек не может видеть безлесого, то есть не окультуренного с его точки зрения пространства, леса ему всё время мало, он стремится, внутренне по крайней мере, насаждать. И, конечно, охранять. Благодаря этому стремлению, надо думать, лесопосадки, леса и даже припарковые земли часто имеют вид едва ли не девственный. В них чаще зверя увидишь, чем человека. А человек едет по дороге. От мотеля к мотелю. От бензоколонки к бензоколонке. От музея к музею. И в общем, от дерева к дереву. Лимонное дерево. Музей-заповедник М.Ю.Лермонтова «Тарханы». Лермонтово. Пензенская область. Планета Земля.

Космостепь

Понедельник, Май 11th, 2015

Bashkirskii muzei 2

Лес тёмен и прям. Степь прозрачна и округла. Отсюда происходит ложное противопоставление прямоты и кривизны в русской культуре, например, наши мечи прямы, а сабли степняков кривы. Русские сами пользовались саблями разного рода и ничего – не степняки. Сарматские мечи из Филипповки прямы, и те – не лесовики. Темнота, прямота, округлость и прозрачность имеют отношение не к частностям, а к пространству в целом. На картине «Вечер в ставке» Павла Кузнецова, которую мне посчастливилось видеть на днях в Башкирском художественном музее, прямые линии имеют отношение к частностям – двери, телега, какая-то утварь, — а в целом пространство округло, включая очертания юрт, небо и землю. Линия горизонта пряма, но взята она здесь как частность, как короткий промежуток между юртами, а откройся она — и округлится. Нет прямой линии, которая бы доминировала или хотя бы оппонировала степи. Прозрачность, если следовать за Павлом Кузнецовым, это свойство, которое возникает в результате соединения неба и земли. То есть, это не отсутствие чего-то, а присутствие – это степной космос. Космостепь. Прямая линия, однако, преобразует её во что-то другое, в иное пространство. И это не мои догадки. На картинах Рината Харисова, а я вижу репродукции в каталоге его выставки, пространство, очень схожее с космостепью Павла Кузнецова, расчерчено тонкими прямыми линиями, которые делят её на участки, ограничивают едва ли не как паутинки ограничивают небо, но они уже здесь. Башкирский художественный музей. Уфа. Планета Земля.

Две тысячи лет скрывались

Суббота, Май 9th, 2015

Penza 1

В Башкирском художественном музее мне посчастливилось купить каталог выставки «Золотые олени Евразии». Самих оленей не видел. Статьи из каталога читал по пути в Абашево на сон грядущий в мотелях разбросанных как раз по всей Евразии. От Сарматии до Скифии. Исследователь курганов Филипповки, где были найдены золотые олени, А.Х.Пшеничнюк пишет здесь: «олень, безусловно был одним из самых высокопочитаемых (священных) животных в среде ранних (древних) кочевников Южного Урала. …древние кочевники считали оленя тотемом, воспринимая его как прародителя или далёкого предка. С полным основанием можно говорить о существовании у ранних кочевников Южного Урала (а вероятно, и всей степной полосы Евразии) культа оленя. Нет никаких данных о том, что олень как-то использовался в утилитарных, хозяйственно-бытовых целях – как тягловое животное, в качестве мясной пищи и т.д. Олень является, на мой взгляд, для древних кочевников священным животным: ему поклонялись, его изображали на многих предметах. Звериный стиль Филипповки …несёт в себе не только, а возможно, и не столько декоративную и художественную нагрузку, но является отражением мировоззрения древних кочевников, философским осмыслением их связи с окружающим миром, природой и космическим пространством». Скифы исчезли, но спустя две тысячи лет едва ли не их олени с золотыми рогами появляются в Абашево, а через ещё несколько сот лет — в музеях народного творчества вокруг него. Где же они пропадали две тысячи лет? Как-то бытовали… Так и скифы вернутся. Пенза. Музей народного творчества. Планета Земля.