Фасадная система

Июнь 28th, 2017

Aleksandr Stepanov. Fenomenologia«Для двадцатого «столетия идея «фасада города» анахронистична. Фасадами обладали обнесённые стенами города древности и Средневековья». «В восемнадцатом веке, не говоря уже о девятнадцатом, образ города как цельного объекта, охватываемого со стороны единым взглядом, уходит и из искусства, и из географии, и из массового сознания». «Разрушив собственные укрепления, город» начал превращаться «в агломерацию». [1] И к двадцатому веку должен был потерять зрителя. Но зритель никуда не делся, в том числе вооружённый. Панорамные виды городов стали ещё краше, достаточно вспомнить величественные виды приморских мегаполисов. Хотя «промышленные приморские города, в отличие от курортных, выходят к морю не жилыми кварталами, а портовыми сооружениями, складами, верфями». Но «если жилые и деловые кварталы» бывают «застроены небоскрёбами», то они образуют великолепный фасад. [2] То, что он возникает не из попечения о красоте, а из дороговизны земли, нисколько не умаляет его эстетического и символического значения, во всяком случае виды средневековых городов тоже возникали из вполне утилитарных целей. Фасад города продолжает существовать, а там, где его нет, в нём испытывается насущная потребность. «У Петербурга как нормального индустриального», индустриального в понимании восемнадцатого века, а не двадцатого, «приморского города парадный фасад находится не на морском берегу, а в самом центре — на берегах Невы», [3] Петербургский парадный фасад формируется вокруг пространства, известного, несмотря на разницу масштаба и эстетического воздействия, почти всем русским промышленным городам, возникшим вокруг заводских прудов. Петербург, однако, не удовольствовался одним только этим фасадом, и отважился сформировать ещё один, обращённый к морю. «Советской же власти нужны были только эффектные решения», с чем, конечно, нельзя согласиться, иначе бы не началось панельное домостроение, но, тем не менее, и эффектные тоже: на части петербургских островов, обращённой к морю, «намыли землю, урегулировали линию морского берега и застроили эту часть» «обычными жилыми домами, за исключением приморской кромки, где всё сделано по индивидуальным проектам. Сформировался импозантный морской фасад Ленинграда». [4] Предполагается, что он стал результатом того, что идеология довлела над «природными, экономическими, фортификационными факторами развития города». «Пропагандистский эффект морского фасада Ленинграда — во внедрении в сознание всякого, кто приближается к нему с запада (тут так и хочется написать не «запад», а «Запад»), образа такого города, чьё счастливое население живёт без забот». [5] Отчасти это петербургская традиция, поскольку его внутренний фасад тоже возник вопреки многим обстоятельствам, в том числе природным. экономическим и военным. Однако это и общее свойство русского города, который выставляет навстречу открытым пространствам микрорайоны высотных домов, которые зрителю города заменяют лицезрение крепостных стен: зрелище его «уникально и в солнечные дни по-своему красиво, как мираж, повисший над водой оттого, что где-то за горизонтом стоит такой вот город, сияющий голубоватыми плоскостями, чередующимися с холодно серыми». [6] Не уникально, но прекрасно.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страницы 108-я и 109-я.

[2] Здесь же, страница 109-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же, страница 108-я.

[5] Здесь же, страница 109-я.

[6] Здесь же, 110-я.

Каменный значит вечный

Июнь 25th, 2017

Aleksandr Stepanov. Fenomenologia“Тело старого Петербурга почти сплошь глиняное». [1] Петербург следовало бы называть глиняным или кирпичным, но поэты с «поразительным упрямством” называют его «каменным». [2] То, что «в современной речи «каменный» — то же, что «кирпичный», в отличие от «деревянного», [3] нисколько не является объяснением этого упорства, поскольку речь идёт не только о современных поэтах. Поэты, называя Петербург каменным, имеют в виду вовсе не камень: «каменность Петербурга в поэзии — не технический термин, указывающий на буквально каменные сооружения, в отличие от кирпичных, а постоянный эпитет города в целом». Камень указывает на суть города. И может быть, не только Петербурга, но города вообще. «Только» в двадцатом «веке поэты изредка осмеливались назвать Петербург кирпичным, явно профанируя образ города». [4] Профанация состояла в том, что камень в символике петербургских поэтов очевидно имеет связи с жизнью и, возможно, означает самоё жизнь. Трудно согласиться с тем, что для поэтов «в переносном смысле «каменный» — это «безжизненный», «застывший», «безжалостный», «жестокий», связанный с несвободой, скованностью, льдом», [5] поскольку «камень», создавший в этом северном краю новую среду обитания для человека, вряд ли заслуживал такого смысла. Петербург — это «Петро-полис», то есть город Петра, на самом деле существовавшего человека, а не только «камень-город» по мифической сути». [6] Таким — историческим городом живого человека — он предстаёт перед всяким своим наблюдателем. «Петербургская застройка понимается как квази-природный рельеф», как природный рельеф, созданный человеком: «не природой, а людьми создано на этих берегах плато равновысокой застройки, рассечённое прямыми ущельями улиц, с холмами и пиками храмов, с низинами площадей». [7] И это плато не только создано человеком, но населёно им. «Петербургский «ландшафт» — это архитектура, воспринимаемая как обитаемая «природа». [8] Несмотря на это «в «каменном» городе человеческая жизнь выглядела необыкновенно хрупкой, преходящей», то есть значительно более человечной, чем где бы то ни было ещё, именно «в «каменном», а не кирпичном Петербурге надо» было «жить, чтобы сильнее любить себя и», конечно, «чтобы легче было умирать — таков завет, оставленный нам петербургскими поэтами императорской эпохи». [9] Камень в этом значении вообще не имеет отношения к технической стороне дела. Но это значит, что и «кирпич» поэтов не имеет к нему отношения. В отличие от камня кирпич ещё хранит «память об обжиге», [10] он обеспечивает городу «красочность» [11] и древность, поскольку благодаря кирпичу «Петербург выглядит дряхлее древних метрополисов Европы». «И нельзя сказать, что это ему не к лицу». [12] Кирпич поэтов — это время. Камень поэтов — это вечность. Жизнь, понимаемая обычно как явление преходящее, принадлежит камню. И ему сродни. Но это значит, что петербургские поэты говорят вовсе не о Петербурге. Впрочем, они этого не скрывают — не о кирпичном Петербурге.

[1] Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 87-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 88-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 92-я.

[6] Здесь же, страница 91-я.

[7] Здесь же.

[8] Здесь же, страница 92-я.

[9] Здесь же, страница 93-я.

[10] Здесь же, страница 92.

[11] Здесь же, страница 87-я.

[12] Здесь же, страница 86-я.

Радиократия: ограничения

Июнь 24th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevУм, опыт и интересы человека стоят на его страже. Мозг человека позволяет радиократии существовать, но значительно её ограничивает, поскольку не только обеспечивает возможность передачи мыслей минуя слышимую речь, но хранит личность человека. Мысль, которая транслируется непосредственно в мозг, воспринимается человеком как собственная, но до тех пор, пока она не столкнётся с опытом, накопленным человеком ранее, с логикой его ума или с той выгодой, за которой человек следует. Человеческое сознание можно обойти. Радиократия маскирует свои приказы под «внутренний голос» и даже под внутреннее невербальное побуждение, но, тем не менее, присутствие человеческого сознания смущает её. «Так называемая «мягкая» дрессировка по Дурову предусматривает непременное предварительное «обезболивание», [1] которое должно понимать как ослабление сознания, которым животное обладает, и подчинение его человеку, но, однако, не уничтожение его. Животные, ставшие жертвами «телепатической охоты», [2] “мирно спят», «даже не подозревая о тайниках их подсознательной жизни, куда сила человеческой мысли загнала всё, что было в них страшного и опасного для окружающих». [3] Смерть в условиях радиократии понимается как подчинение личного сознания человека какому-то другому сознанию, но смерть подчинённого личного сознания всё равно в полном смысле не наступает. Изобретатель Штирнер, герой романа Александра Беляева «Властелин мира», проиграв войну русском радиократам, «внушает себе забвение собственной личности, становится Штерном и навсегда уходи из дома». [4] В случае необходимости сознание Штирнера является из-под спуда сознания Штерна, но только по знаку управляющего им русского учёного. Однако прошлое сознание продолжает существовать. На страже человека стоит и объём личности. Одно сознание может поглотить другое сознание, но обычно для этой операции требуется несколько, если не множество сознаний. Человек, рискующий подчинить себе сознание других, видит, что «объём личного счастья человека слишком мал, чтобы вобрать в себя всю массу возможностей», [5] а попытка подчинить себе эти возможности приводит к тому, что человек оказывается «в одиночестве», «в ужасной железной клетке общественной изоляции». [6] Радиократия невозможна как власть меньшинства, а тем более одиночки, над большинством, но зато она хорошо себя проявляет как власть большинства над меньшинством. И даже как способ борьбы с военным противником. «Мы убьём господ», «и убьём не физически, а только часть их сознания. Мы совершенно изменим их личность, и они будут нам совершенно не страшны. Неплохо, если они поработают на шахтах, — нам нужно много угля». [7] Солдаты враждебных армий тоже получат новое сознание. Но в мире, пусть он не знает ещё телепатического оружия, радиократия трудящихся сама является меньшинством. Мир переделает её на свой манер. А пока держи радиоприёмники и радиопередатчики подальше от своей головы. И хранит тебя Господь!

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 207-я.

[2] Александр Беляев, цитата. — Здесь же, страница 206-я.

[3] Он же. — Здесь же, страница 207-я.

[4] Он же. — Здесь же, страница 200-я.

[5] Он же. — Здесь же, страница 209-я.

[6] Он же. — Здесь же, страница 210-я.

[7] Он же. — Здесь же, страница 204-я.

Радиократия: основания

Июнь 23rd, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevОснования для радиократии покоятся в устройстве человеческого мозга. Берднард Бернардович Кажинский утверждал, что «мозг — это радиоприёмник и радиопередатчик одновременно. А раз так, человек может передавать свои мысли и чувства окружающим, не тревожа воздушную среду звуковыми колебаниями. Прямо — из мозга в мозг, посредством радиоволн. Кажинский верил, что трудности в доказательстве его гипотезы чисто технические — нужно только добыть деньги на строительство усилителя мозговых волн». [1] Трудности — финансовые. Сама же способность мозга, не только человеческого, транслировать мысли, хотя термин «мысль» здесь требует уточнения, не прибегая ни к речи, ни к мимике, известна. Пусть эта способность довольно угнетена, в первую очередь речью, а сегодня переизбытком источников радиоизлучения, благодаря которому импульсы, исходящие от нашего мозга, едва ли могут достигать другого мозга без посредников. То, что «аргументы в пользу своей гипотезы» Б.Б. Кажинский «находил повсюду», [2] не является аргументом против его воззрений, тем более, если это труды «индийского автора Рамачарака», под именем которого на самом деле скрывался английский исследователь Уильяи Уокер Аткинсон. Несмотря на то что Аткинсон находился в совершенно иной культурной среде, нежели Б.Б.Кажинский, и должен был защищать свои воззрения покрывалом мистицизма и оккультизма, они оба находились в поле науки биологии: «что касается телепатического физического органа, посредством которого мозг получает колебания или волны мысли, исходящие из умов других людей, то этим органом служит находящееся вблизи центра черепа, почти прямо под верхушкой позвоночного столба, в мозгу, небольшое тело или железа красновато-серого цвета», «известная западной науке под именем «шишковидной» железы». «Йоги», то есть собственно английские нейрофизиологи, «знали уже много столетий тому назад, что эта шишковидная железа… является органом телепатического общения». [3] В.Л.Дуров, с которым Б.Б.Кажинский проводил эксперименты «по передаче мыслей» животным в Лаборатории зоопсихологии, сам Кажинский, а так же немецкий философ Макс Штирнер, автор книги «Единственный и его собственность», стали прообразами героев романа Александра Беляева «Властелин мира», посвящённого торжеству первого радиократического государства трудящихся, объявшего в результате мировой телепатической войны весь земной шар. Штирнер выступал в нём философом радиократии, Кажинский её теоретиком, Дуров — практиком, а сам Александр Беляев становился её первым писателем, даже бытописателем, певцом и, насколько это было возможным, критиком. Радиократическая форма правления, которая мыслителям двадцатых годов представлялась едва ли не идеальной, на сегодняшний взгляд полнится недостатками, которые в общем сводятся к тому, что большому количеству людей можно отдавать только простые, примитивные приказы, действие которых в перспективе не гарантируется; одному человеку можно отдавать сложные приказы, но они поглощают внимание того, кто их отдаёт, целиком. Чтобы отдавать сложные приказы одному человеку, потребуется целая группа управленцев, которая будет управлять этим человеком днём и ночью. Впрочем, если от этого человека зависят судьбы многих других людей, такой расход человеческого ума того стоит.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 197-я.

[2] Здесь же.

[3] Б.Б. Кажинский. Биологическая радиосвязь, цитата. — Здесь же, страницы 197-я и 198-я.

Беспорядок — это душа

Июнь 21st, 2017

Gerbert Rid. Zelenoe ditiaЧеловек, попавший в мир Порядка, рано или поздно задумывается о душе. Миру Порядка известно только тело, включая чувства, но душа ему не известна, в противном случае это был бы уже не Порядок, а Хаос. «Ибо что такое хаос, как не материя, возмущённая нематериальными силами?» [1] Или, другими словами, что такое хаос, как не тело человеческое, возмущённое душой? «Это душа возбуждает наши чувства и заставляет искать духовных наслаждений. Однако нет иного удовлетворения, кроме физического, данного нам в определённой пропорции и неизменного». [2] Душа возмущает тело ради наслаждений, который она не может от него получить: «пока мы живы и душа возбуждает плоть, мы не знаем ни удовлетворения, ни покоя». Душа — «источник бесконечных бед». Она подвержена «болезням, что подстерегают нас на каждом шагу, на пути к истинному существованию». Душа «заражает нас любовью, похотью, страхами, причудами, гордыней». «Как часто она лишает нас воли!» «Душа всё время отвлекает, волнует, смущает, изумляет нас настолько, что мы уже не в состоянии различить правду». [3] Освободиться от души человек, обладающий ею, может «только при одном условии — если умрёт». [4] Тогда его тело «пребудет само по себе — свободно». «Избавившись от волнений духа, мы обретём совершенство и приобщимся к мировой гармонии, и на себе познаем закон материальной вселенной, которая и есть истина». [5] Пока же «сам Господь не освободит нас», обрести «чистоту» мы можем «лишь в состоянии духовного голода», поскольку «никогда так близко не оказываемся к совершенству, как в отсутствие каких-либо позывов души». «Хочешь добиться совершенного знание о каком-либо предмете — убей душу: только тело, лишённое чувств, в состоянии достичь состояния гармонии и совершенства». [6] Правда чувства требуют для себя переопределения. Любовь, хотя обычно она относится к чувствам и, во всяком случае, к следствиям души, не только принадлежит телу, но является одной из основ существования материального Порядка. И значит, она не требует для себя ни голода, ни, тем более, своего убийства. Любить можно без всякой оглядки на душу, хотя о технике духовного голодания и угнетении чувств можно только догадываться. Однако известно, что человек, обладавший душой, «в отшельничестве» «предавался двум занятиям: либо упивался стройностью линий, кристаллами и звонами, либо погружался в сладостное ожидание» [7] того времени, когда тело избавится от души и соединится со вселенной. Но без особой надежды на избавление от души при жизни: «совершенное знание — отнюдь не изменчивый процесс восприятия; это заключительная фаза бытия. Ничто не существует непреложно, кроме материи, и ничто не способно существовать вечно, кроме гармонически организованной материи». [8] Куда же девается душа? Возвращается в мир Беспорядка. Впрочем, для мира Порядка нет ни хаоса, ни души.

[1] Герберт Рид. Зелёное дитя: роман. Перевод Натальи Рейнгольд. Предисловие Пирса Пола Рида. Москва: б.с.г.-пресс. 2004. Страница 295-я.

[2] Здесь же, страница 294-я.

[3] Здесь же, страницы 295-я и 296-я.

[4] Здесь же, страница 296-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 296-я.

[7] Здесь же, страница 294-я.

[8] Здесь же, страница 295-я.

Порядок — это любовь

Июнь 20th, 2017

Gerbert Rid. Zelenoe ditiaВремя «собственной интеллектуальной свободы» кратко. [1] Оно зажато между периодом интеллектуальных бесед в компании мудрых и последним периодом жизни — временем пещерного отшельничества, далеко не полного, поскольку оно сопровождается встречами с кристаллографами, создателями звучащих кристаллов, и сборщиками пищи. Беседуя с мудрыми, мудрец предаётся чужой мудрости; беседуя со знатоками кристаллов — чужому знанию. И только оказавшись в одиночестве, человек как будто оказывается интеллектуально свободен. Прогулка в одиночестве — «верный способ постепенного отдаления от общества себе подобных», но «он ещё и приучает сосредотачиваться на неживых предметах». Хорошо известны опасности, которые подстерегаю человека «на пути ухода в себя», поэтому необходимо научиться «переводить внимание с собственных мыслей на внешний предмет. Когда нет объекта созерцания», «нас настигает безумие, и мы слепнем». Таким «неживым предметом» «служил кристалл». [2] Однако такая глубина одиночества никогда не бывает возможна. Во время одиноких прогулок мудреца по его выбору должны сопровождать или змеи-веретеницы или жуки. Птицы, известные в этом мире, не могли сопровождать мудрецов, поскольку обладали волчко-образным полётом, взлетев, всегда возвращались туда, откуда взлетели. Трудно сказать, по какой причине мудрецы выбирали змей, но те, кто выбирал жуков, предпочитали «чёткость и ясность линий» «извивающемуся и скользкому телу пресмыкающегося». Жук «смешно шевелил усиками, но при этом его блестящие выпуклые кнопки-глазки ни на секунду не выпускали из виду» мудреца, который, хотя «не имел привычки нежничать с животными», «всё же любил находиться рядом с этим славным существом — всегда понятливым, пусть без слов, неизменно терпеливым, без признаков усталости, скуки или неприязни». [3] По неизвестной причине мудрец называл своего жука Шифровальщиком, именем, в котором есть что-то от должности. Но отношения, которые возникали между мудрецом и жуком, назвать иначе как дружбой нельзя. Мудрец никогда не менял жука на другого жука или змею, и когда мудрец уединялся в пещере, жука никогда не передавали в другие руки, а «держали в специальных пещерах» «для производства потомства». [4] В мире Порядка, которому принадлежал мудрец, не могло быть одиночества. Одиночество может возникнуть в условиях хаоса, но сам хаос не существует. Порядок существует повсюду, в каждой точке пространства и времени, если бы представление о времени сюда проникли. «Порядок этот существует до и после жизни — в мирах, ещё не созданных, в мирах, уже отживших, остывших, вымерших. Порядок этот есть гармония вселенной, равно как и гармония кристалла». [5] Обращаясь в камень, кристалл, материю, расставшись со всем, что «туманно, аморфно, мягко», [6] расставшись с душой, тело мудреца обретает не только свободу [7] через прямое приобщение к материи, но и потерянных когда-то любимых. «Разлучённые при жизни», они встречаются, «приобщившись к кристальной гармонии мироздания». [8] Порядок — это любовь.

[1] Герберт Рид. Зелёное дитя: роман. Перевод Натальи Рейнгольд. Предисловие Пирса Пола Рида. Москва: б.с.г.-пресс. 2004. Страница 288-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страницы 288-я и 289-я.

[4] Здесь же, страница 290-я.

[5] Здесь же, страницы 296-я и 297-я.

[6] Здесь же, страница 296-я.

[7] Здесь же, страница 294-я.

[8] Здесь же, страница 297-я.

Комментарии II: снег

Июнь 17th, 2017

Alfred Deblin. Gory moria i gigantyАльфред Дёблин говорит: «чем в большей мере исчезнувшая эпоха обретёт в авторе своего представителя и «ключника», тем с большей охотой она станет раскрываться перед ним. И тогда без принуждения начнут выстраиваться в цепочку события, и всё будет так, как если бы слепо обрушившиеся вниз камни ждали только взмаха этого посоха — посоха живого, страждущего, деятельного человека, — чтобы вновь вознестись вверх, сложившись в стройную колонну». Или, другими словами: «подлинный доступ к иному» возможен, «ибо мы сделаны из того же теста, что и те, в могилах, обстоятельства же, в которых мы живём, позволяют нам дать, хотя бы на время, приют и им, лишь по видимости отличным от нас». [1] Но устройства пророчеств самого Дёблина значительно сложнее, ведь ему приходится впустить в себя эпоху, которая исчезнет только в будущем, то есть заранее позволить камням вознестись вверх, а после этого, позволить им сделать это ещё раз. Альфред Дёблин говорит о последствиях войны, в результате которой исчезли русские равнины, — азиатские равнины в более ранней части романа, — и сами русские. Видение исчезнувших русских равнин было, по-видимому, общим мотивом немецкой культуры. Но Альфред Дёблин увидел следующую эпоху. Отчасти она явилась ему как современность. Война серьёзно повредили психическое здоровье европейцев. «Военный невроз был одним из самых распространённых психических заболеваний в Германии в Веймарский период». [2] Исчезновение русских равнин привело к тому, что психически здоровых европейцев не осталось совсем. Отчасти будущее явилось Альфреду Дёблину как следствие логических размышлений: отсутствие русских равнин нарушило европейское равновесие, и не только психическое, но культурное, поскольку теперь приходилось жить на краю пропасти в прямом смысле слова, а так же политическое. Последнее в каком-то смысле было восстановлено Бранденбургом, новой восточной империй, не случайно опирающейся на славянскую подоснову, по крайней мере, топонимическую. Но главное, война против русских равнин, а это была война геологическая, привела к глобальному похолоданию. Пантеистические описания в романе восходят к «Гимну Пуруше»: «Пуруша — тысячеглавый, Тысячеглазый, тысяченогий. Со всех сторон покрыв землю, Он возвышался (над ней ещё) на десять пальцев. В самом деле, Пуруша — это вселенная, которая была и которая будет». [3] Но ведь это описание снегопада! Или, падающего с неба пепла. Тема снега, льда и холода — основная у Альфреда Дёблина: люди ищут тепла, забиваются под землю, строят забытые доселе хижины из брёвен, сбиваются, подобно пчёлам, в гигантские города, а счастье находят только на юге Франции. Размораживание Гренландии — это, таким образом, не столько поиск земель для тех, кто желал оставить города, сколько способ смягчить последствия исчезновения русских равнин. Война на русских равнинах стала психической, политической и климатической катастрофой. Станет. Пока — применительно к двадцатым годам прошлого века — она только готовится.

[1] А.Дёблин, цитата. — Т.А.Баскакова. А.В.Маркин. Комментарии. — Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 734-я.

[2] Комментарии. — Здесь же, страница 730-я.

[3] Ригведа, цитата. — Комментарии. — Здесь же, страница 705-я.

Комментарии I

Июнь 16th, 2017

Alfred Deblin. Gory moria i giganty«Дёблин так описывает ситуацию непосредственно после окончания Первой мировой войны: «Мы видим нечто невероятное. Ничто не изменилось!» [1] И это значит, что человек, желающий пророчествовать, — а Альфред Дёблин пророк, — должен, кажется, опираться на неизменное. Быть пророком просто: и через полтысячи лет будут возникать и исчезать государства, между ними будут идти войны, народы будут стремиться к тому, чтобы переселиться на новые земли, и это будут те же самые народы, которые существуют сейчас, за исключением русских, которые исчезнут вместе со своими равнинами в ходе геологической войны, средствами производства будет владеть меньшинство, а большинство людей только своими руками, власть во всех своих видах будет основана на тайном знании, женщины останутся женщинами, мужчины мужчинами, весна будет сменять зиму, а осень — лето. Но в таком пророчестве нет особого смысла, поскольку Первая мировая война явила новое неизменное. И его заметил не только Дёблин — оно стало частью сознания послевоенного времени. Впервые в таком масштабе человеку была явлена Машина, бывшая как будто его рук делом и им же управляемая, но взявшаяся пожирать не только самоё себя, землю, воздух, воду, но в первую очередь своего создателя. Стало видно, что жизненные интересы машины расходятся с интересами человека, который и управлял машиной не для себя, а для неё самой. Первая первая война обнажила сознание машины, о котором, впрочем, начали говорить ещё до войны: «и машины эти делаются всё более обезличенными по своему образу, становятся всё аскетичнее, мистичнее, эзотеричнее. Они опоясывают Землю бесконечной тканью тонких сил, потоков и напряжений. Их тела становятся всё духовнее, всё безмолвнее. Эти колёса, цилиндры и рычаги больше не разговаривают. Всё самое важное прячется внутри». [2] Машина принялась решительно преобразовывать общество: «крестьянин, ремесленник и даже купец оказались вдруг чем-то малозначительным рядом с тремя фигурами, которых вывела на свет в ходе своего развития машина: предпринимателем, инженером, фабричным рабочим». [3] И на этом она не остановилась, потребовав такого изменения общества, которое заставляло вспомнить идею государства насекомых, «каждый член которого выполняет свою строго определённую функцию». [4] Жизнь в таком государстве по мысли старых мыслителей должна была защищать человека от непостоянства государства и природы, но в итоге отдала его на волю машины. Наконец машина покусилась на сущность самого человека, потребовав его внутреннего переустройства по собственному образу и подобию. Человек — это машина. Все его органы и функции этих органов, включая мозг и сознание, имеют аналоги в машине. Будущее будет «царством психократии», [5] то есть царством машин без какого бы то ни было участия нынешнего человека. Пророчествуя, положись на машину.

[1] Т.А.Баскакова. А.В.Маркин. Комментарии. — Альфред Дёблин. Горы моря и гиганты: роман. Перевод Татьяны Баскаковой. Санкт-Петербург: Издательство Ивана Лимбаха. 2011. Страница 727-я.

[2] Освальд Шпенглер, цитата. — Там же. — Здесь же, страница 710-я.

[3] Он же. — Там же. — Здесь же, страницы 710-я и 711-я.

[4] Там же. — Здесь же, страница 723-я.

[5] Герман Гессе, цитата. — Там же. — Здесь же, страница 726-я.

Солнца славян

Июнь 11th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavian«В искусстве земледельцев-домоседов энеолитического триполья двойная линия земли-почвы всегда оставалась нижним пределом изображаемого мира» [1] А солнце трипольцев всегда находилась над поверхностью земли. Поверхность, вокруг которой движется солнце через неё не проникая, но время от времени скрываясь от глаз наблюдателя, является шаром. Земледельцы-домоседы могли довольствоваться представлением и об одном только полушарии. Возможно, трипольскую космологию излагает Козьма Индикоплов в «Христианской топографии», когда утверждает, что «солнце ночью заходило за огромную гору на севере земли и лишь поэтому скрывалось из глаз, и наступала ночь. Вечером солнце заходило за западную часть этой предполагаемой горы, а утром выходило из-за восточной, но всё время оно находилось над землёй». [1] «Огромная гора на севере» — северное полушарие. «Шаг назад», который делал Козьма Индикоплов по отношению к античным представлениям о шарообразности земли, заключался в том, что он не упоминал южную полусферу Земли. «Более широкое познание мира племенами конных пастухов и мореходов, привело к созданию новой, усложнённой картины мира», [2] представлявшейся славянам, которая основывалась на открытии «моря, окаймляющего ойкумену». [3] Поскольку из моря нельзя составить гору, но солнце за него заходило, значение солнца раздаивалось на солнце надземное, его тянула упряжка лошадей, и солнце надводное, его влекли утки. Земля становилась не полусферой, а сферой. Впрочем, славянские художники изображали землю прямоугольной, сохраняя, таким образом, символику древнего каменного века, когда пространство изображалось в виде квадрата, рассечённого четырьмя другими квадратами. Палеолитический квадрат имел значение окоёма, а в более позднее время — шара. Прямоугольная Земля на сербских, например, или русских прялках — это знак Земли шарообразной. Впрочем, к концу эпохи ручных прялок, которая завершилась только в прошлом веке, Земля изображалась уже в виде «серии бытовых сцен, связанных с девичьей судьбой». [4] Древнейший символ Земли был оставлен. Но вокруг Земли продолжали вращаться солнца. Они «чётко делились на два яруса». Солнца, находящиеся над землёй, и солнца находящиеся, под землёй. Не под поверхностью Земли, а с нижней её стороны. Одно солнце, однако, выносилось художниками из круга солнц далеко на «шейку» прялки — солнце «ночное подземное». [5] Но с этой характеристикой его трудно согласиться. Оно не ночное, не то, что освещает другую сторону земли, а именно подземное, находящееся под поверхностью земли, внутри Земли, и оно неподвижно. Художники фатьяновской культуры изображая это солнце на дне погребальных сосудов со стороны, обращенной к земле, не противопоставляли его «верхнему дневному солнцу», [6] которое не изображая вовсе. Подземное солнце не имеет отношения к солнцу дневному или ночному. А это значит, что славяне четыре тысячи лет назад имели представление не только о внешней форме земли, но о её внутреннем устройстве, — есть солнце дневное-ночное и есть солнце подземное, — и сумели сохранить его до наших дней.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 248-я.

[2] Здесь же, страница 247-я.

[3] Здесь же, страницы 245-я и 246-я.

[4] Здесь же, страница 255-я.

[5] Здесь же, страница 252-я.

[6] Здесь же, страница 256-я.

Прародина там — где родина

Июнь 10th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavian«Применительно к древним славянам нам прежде всего хотелось бы знать, где находилась так называемая прародина славян». [1] Но ответ на этот вопрос невозможен, по той причине, что у славян нет прародины. Прародина — это территория, на которой народ возник, но покинул её. Прародина где-то там, не здесь. А славяне живут там, где явились миру. Прародина славян совпадает с их родиной, назови прародиной пространство между Одером и Днепром, между Дунаем и Припятью, или даже между Одером и Волгой, назови даже Балканами — славяне своей прародины не покинули. О прародине славян в полном смысле слова можно говорить только в том случае, если окажется, что территория, на которой они возникли, находится, например, в Скандинавии. Правда, от самого термина «прародина славян», поскольку он широко распространён, не уйти. Но едва мы к нему обратимся, как обнаруживаются две прародины славян. Прародина, относящаяся к эпохе бронзового века, и родина протославян, относящаяся ко времени перехода от медно-каменного века к бронзовому. При этом «площадь прародины», несмотря на то что была огромной и составляла «около 450000 кв. км.», простираясь «в широтном направлении» «на 1300 км. широкой полосой в 300-400 км.», [2] была меньше площади родины протославян, которая достигала «Финского залива, Верхней и Средней Волги вплоть до Самарской Луки». [3] Младшая прародина была меньше старшей, как если бы в бронзовом веке славяне потерпели какое-то тяжёлое поражение, не зря же на их западных землях формируется Лужицкая культура, а на востоке они попадают в сферу влияния скифов. Однако становится ясно, что их территорию сокращают не соперники, а исследователь. К протославянам он относит не только земледельцев, но древних мореходов, воинов и, самое главное, пастухов, но их же из числа славян исключает. Но славяне это этническая общность, а не род занятий. Славяне для любой известной эпохи всегда пахари, пастухи, мореходы, торговцы и воины. С исключением из них всех, кроме земледельцев, не только славяне, но и сама их прародина решительно сжимаются, оставаясь в первую очередь без морей и степей. Так происходит при разделении скифов на скифов-кочевников и тех, кого скифами называли как будто ошибочно — скифов-земледельцев. Но собственное имя последних — сколоты — указывает, скорее всего, на то, что это именно земледельцы, живущие общинами — «основа слова — «коло» означает «круг», «объединение», группу единомышленников, народное вече», [4] — а не славяне вообще. Когда скифская держава на востоке славянской прародины, а одновременно с ней лужицкая культура на западе пали, одна из основ, крестьянская основа, этих культур прояснилась, но уже без мореходов и степняков. Славяне-мореходы предстают перед нами как варяги, а славяне-скотоводы как «настоящие скифы». [5] Изначальная славянская территория уменьшается, но оснований для возникновения прародины в полном смысле слова всё равно не даёт. И расширяется она, и уменьшается внутри славянской родины.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 225-я.

[2] Здесь же, страница 239-я.

[3] Здесь же, страница 242-я.

[4] Здесь же, страница 237-я.

[5] Здесь же.