Творите, братья!

Август 16th, 2017

Vladimir Shkerin. Ot tainogo obchestvaПоездка русского поэта на Кавказ непременно поднимает водную тему, но поездка Степана Дмитриевича Нечаева в Кисловодск в 1823 году вызвала в его творчестве целую речную феерию, которая требует объяснения, поскольку воды были для него только предлогом. Исследователи даже не вполне уверены, прошёл ли он курс лечения, хотя, конечно, у врачей побывал. В остальном его поездка была довольно странной для «гражданского чиновника, находящегося в отпуске», [1] достаточно сказать, что не один раз ему приходилось прибегнуть к защите казаков, чтобы, например, посетить «противоположный берег бурного Терека». [2] И Терек, разумеется, стал героем стихотворения: «Я посетил обширный сад По долам Терека цветущий». [3] Возвращаясь домой он отправился кружным путём через Моздок, Кизляр, Астрахань и Сарепту и, конечно, заговорил «о любимой русской реке Волге»: «…царица рек обилие зыбей Вращает медленно широкими браздами, Чтоб данью, собранной от снеговых вершин Валдая, Веси и Рифея Зной лютый утолить полуденных вершин». [4] Ожидая «возвращения на родные донские берега», а он уроженец Данкова, он пишет: «Где тихий Дон, свою оставя колыбель Струями плещется, как счастливый младенец — Где в юности моей, брегов его владелец, Я в первый раз прижал пастушечью свирель К устам…» [5] Но главное свое кавказское стихотворение он посвятил ручью Улькуш: «Ты в юности мечтал счастливой, Преодолев вражду препон, Великолепное теченье Рекой широкой простирать И дальних стран благословенье В маститой старости пожать». [6] Но Улькуш должен отдать свои воды другим рекам, а с ними как будто и своё имя. Но поэт уверяет, что «…мрак забвенья Не будет участью твоей: В священный час уединения, Беседуя в тиши ночей, Ты разделил свои печали С Егокой», — то есть с поэтом, поскольку «под сиим именем горские народы разумеют своих бардов» — «Русской стороны», и обещает, что «Улькуши имя пронесётся На отдалённых берега, И стон твой тихо отзовётся Во всех чувствительных сердцах». [7] Возможно на образ Улькуша повлияло знакомство поэта с Шором Ногмовым лингвистом, составителем первой кабардинской азбуки и грамматики и тоже поэтом, но в общем речная тема, захватившая С.Д.Нечаева, происходит, видимо, из сближения «рек» и «народов», которое однажды в его стихах проявилось, во всяком случае народы по его мнению обретают жизнь посредством рек: «Твой грозный царь, Эльбрус великолепный», у ног которого «кипит вражда», «глядит с спокойством неизменным На пагубу племён, которым жизнь даёт Шумящими со скал его реками». [8] Река — народ, и дальше — язык и поэзия. И значит, можно составить представление о том, какого рода водами интересовался поэт на Кавказе. Искал собратьев.

[1] Владимир Шкерин. От тайного общества до Святейшего Синода: декабрист С.Д.Нечаев. — Екатеринбург: Издательство Уральского университета. 2005. Страница 90-я.

[2] С.Д.Нечаев, цитата. — Здесь же.

[3] Он же, цитата.- Здесь же, страница 90-я.

[4] Он же, цитата. — Здесь же, страница 92-я.

[5] Он же, цитата. — Здесь же, страницы 92-я и 93-я.

[6] Он же, цитата. — Здесь же, страница 86-я.

[7] Он же, цитата. — Здесь же.

[8] Он же, цитата. — Здесь же, страница 66-я.

Византия. Сердцевина

Август 15th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaИмператор Алексей I Комнин лелеял, пестовал и воспроизводил византийский двоичный код. Когда он ещё не был императором, он подавил мятеж Руселя на востоке, а затем вместе с этим Руселем, [1] которого он отказался наказывать, отправился на запад, чтобы расправиться с новым мятежом. К мятежу к этому времени примкнуло «столько воинов, что у Ромейской Империи сохранилось только малочисленное войско», [2] поэтому Алексею пришлось «больше полагался на ум и военное искусство», нежели на «войско». [3] Ум Алексея уравновесил «силу и опытность» противника, и значит, исход противостояния должна была решать судьба. Но Судьба заведомо стояла на стороне ума, поскольку занималась тем же, чем был занят ум — она делила всякую вещь на две части. Правда, кажется, что Алексей делит на три части. Так он делит войско, оставляя на поле боя две части, а третью отправляя в засаду, но эту часть, отправленную в засаду, скорее всего, тоже делит на две. Всего частей становится четыре, две на поле, две в засаде. Во всяком случае в ходе битвы он использует засаду дважды, и историкам известно, что во второй раз он отправил в засаду именно две части, создав тз них две последовательных ловушки. Войско в целом делится на две части — засадную и открытую, но при этом является одной частью более широкого войска, поскольку есть ещё союзники. Союзники Алексея — турецкие отряды, союзники мятежников — печенежские, которых Анна называет скифами. Двоичный код охватывал, таким образом, и войско мятежников, и проникал дальше, в будущее, где находилась Анна, византийский историк, дочь Алексея Комнина. Внук мятежника, с которым сразился Алексей, стал мужем Анны, он тоже был историком, неоконченный труд которого Анна взялась продолжить. На самом дальнем конце этих двоящихся тропинок находятся две книги, Анны и её мужа. Пленив мятежника Алексей «не коснулся глаз пленника». [4] Анна находит человеколюбию Алексея моральное объяснение: «не таков был Комнин, чтобы преследовать своих противников, после того как они попали в плен: он считал, что само их пленение на войне вполне достаточное наказание. Поэтому он относился к пленным с человеколюбием, дружелюбием и уважением». [5] На самом деле он следил за тем, чтобы двоичный код не прерывался. Пленив мятежника, он решил сопроводить его некоторое время, и полагаясь на двоичный код, предоставил в распоряжение пленника оружие и даже, видимо, намеренно уснул в его присутствии. «Бог, словно драгоценность, охранял моего отца и предназначал его для более высокой участи, желая с его помощью вновь возвысить ромейский скипетр». [6] И пленник, видимо, тоже обеспокоенный судьбой кода, не позволил поднять меч на спящего Алексея. Нет ничего более драгоценного, чем код. Так, может быть, двоичный код и есть Бог? Или Судьба? Бог — Судьба.

[1] Я.Н. Любарский. Комментарий. 58. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 399-я.

[2] Анна Комнина. Алексиада. Страница 10-я.

[3] Здесь же, страница 11-я.

[4] Здесь же, страница 17-я.

[5] Здесь же.

[6] здесь же.

Внутренняя сторона кода

Август 14th, 2017

Anna Komnin. AleksiadaЮный Алексей Комнин нашёл границу, за которой двоичный код перестаёт быть культурным феноменом, а максима «разделяй и властвуй» перестаёт иметь практическое значение. Участвуя в подавление мятежа Руселя, «одного из полузависимых норманнских военачальников на византийской службе», [1] Алексей обнаружил не одного противника, а сразу двух: «как раз в это время из внутренних стран Востока явился с огромным войском варвар Тутах с целью опустошить ромейские земли». [2] Справиться с двумя противниками Алексей не смог бы. Положение его осложнялось тем, что Русель «встречается с Тутахом, домогается его дружбы и умоляет стать союзником». [3] Русель считал, видимо, что этот мир закодирован каким-то другим, не двоичным кодом. «Алексей предпринимает на это» совсем другое «ответное действие: он ещё быстрее располагает к себе варвара и привлекает его на свою сторону речами, дарами и всевозможными ухищрениями», [4] включая обещание значительной суммы денег, если Тутах схватит Руселя и передаст его Алексею, [5] но делает это не ради союза, а ради того, чтобы, следуя коду, разделить возможный союз противников. Тутах соглашается, захватывает Руселя, но денег не получает: у Алексея денег не было, Император по векселям, выданным его полководцем, платить не поспешил. «Деньги не то чтобы шествовали, как говорится в трагедии, ногою медленной, а не появлялись вовсе». [6] Алексей решает обратиться за помощью к жителям города Амасии. Города Византии обладали самоуправлением. Алексей обратился к народному собранию, которое немедленно распалось на две части, на тех, которые «не хотели отпускать Руселя и подбивали толпу схватить его» и других, которые «неистовствуя» «хотели даже похитить Руселя и освободить из оков». [7] И в том и в другом случае город не участвовал бы в финансировании сделки между Алексеем и Тутахом, но, так или иначе, горожане раскололись на две партии. Алексею удалось их утихомирить, но он знал, что «чернь обыкновенно в решающий момент меняет своё мнение, тем более если её подстрекают дурные люди», [8] и решил упредить заведомую перемену. «Он сделал вид, что ослепляет Руселя», то есть делает так, чтобы горожане подумали, будто он обрывает ветвление двоичных кодовых тропок. И «это лицедейство, будто на сцене разыгранное, побудило всех, как местных жителей, так и и чужеземцев, внести, наподобие пчёл, свою долю в общий сбор». [9] Весть о жестокости Алексея была, однако, совсем иначе встречена в царственном городе. Видимо, представление о границах, за которыми код нельзя было использовать, было общим. Но удивление сменилось там радостью, когда стало ясно, что Алексею удалось сочетать ловкость и человеколюбие. Видя “сверкающие как молния глаза Руселя», люди думали, что видят сон, волшебство или «что-то в этом роде». [10] Алексей остался на внутренней стороне кода.

[1] Я.Н. Любарский. Комментарий. 32. — Анна Комнина. Алексиада. Перевод Я.Н.Любарского. Санкт-Петербург: Алетейя. Издание 3-е, исправленное и дополненное. Страница 394-я.

[2] Анна Комнина. Алексиада. Cтраница 6-я.

[3] Здесь же.

[4] Здесь же

[5] Здесь же, страница 7-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страница 8-я.

[8] Здесь же.

[9] Здесь же.

[10] Здесь же, страница 9-я.

Наблюдатель любит тебя

Август 13th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniГородская толпа, лишённая типов, превращается в обычное стадо. Город, лишённый типизированной толпы — в джунгли, прерии или саванны. Герой, оказавшийся в этом городе, может быть только траппером, пионером или индейским охотником. Фенимор Купер со своими книгами пришёл в Париж как раз к тому времени, когда литература, воспевавшая типы, сходила на нет. Литераторы с воодушевлением признали влияние Купера и никогда не скрывали его: парижские писатели тоже обещали читателю показать «дремучие леса и прерии» Парижа, [1] а также их обитателей — «могикан в пенсне» и «гуронов в сюртуках». [2] Дикий город, однако, не только ничего не давал наблюдателю, но скорее отнимал у него его объект наблюдения, поскольку наполнился типами значительно более общими и архаичными, чем те, которые удалось выделить из толпы французской физиогномике и «физиологической литературе», — и в первую очередь племенами, как местными, так и пришлыми. Наблюдатель, последовательно отказавшийся от какого-либо структурирования толпы, опирающийся исключительно на «асоциальное начало», должен был признать, что его наблюдение «полностью погружено в жестокость», [3] а следовательно, не наблюдает и субъекта. Наблюдение требовало привнести в Париж сюжет, «детективный сюжет», а значит, некую «логическую конструкцию», «пробуждающую интерес» [4] к этому месиву естественной жизни, но самое главное, дающему ей структуру, а наблюдателю — инструмент. Детективный сюжет впервые появляется в Париже «с переводами рассказов По», который «первым обратился к опыту научного повествования» и «современной космогонии». [5] Наблюдатель соглашается со всеми элементами детективного сюжета за исключением того, который, кажется, только и позволяет «разуму проникнуть в эту заряженную аффектами атмосферу» — фигуры детектива, поскольку «по структуре его инстинктов самоотождествление с детективом для» наблюдателя «было невозможно». [6] Наблюдатель — не сыщик. В противном случае он мог бы удовлетвориться и ролью охотника в прериях. Всего элементов детективного сюжета пять: жертва, место, преступник, толпа, сыщик. Вальтер Беньямин, объединяя первые два, говорит, что элементов — четыре. Отметая один из элементов сюжета, наблюдатель должен не только иметь для этого основания, а он не хотел бы смешиваться с жизнью, чтобы держать дистанцию с ней, но должен чем-то этот элемент возместить. Пятый элемент детективного сюжета для наблюдателя — любовь. Благодаря любви меняется роль толпы: «на первый взгляд её роль может показаться негативной, но это не так. Видение, завораживающее эротически настроенного наблюдателя, в толпе не просто от него уходит — только благодаря этой толпе оно и приходит к нему. Восхищение городского жителя — любовь не столько с первого, сколько с последнего взгляда». [7] Она наступает тогда, когда объект наблюдения скрывается, и наблюдателя посещает мысль, что он больше никогда его не увидит. Но толпа, вступившая с любовью наблюдателя в реакцию, непременно возвращает ему объект наблюдения.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 88-я.

[2] Здесь же, страница 89-я.

[3] Здесь же, страница 91-я.

[4] Здесь же, страница 90-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 91-я.

[7] Здесь же, страница 94-я.

Счастье близко, но невозможно

Август 12th, 2017

Walter Benjamin. Maski vremeniОбъект наблюдения укрывается от наблюдателя, пользуясь тем, что наблюдатель не желает только наблюдать, но стремится действовать, жить и быть счастливым, хотя считается, что объект наблюдения укрыт толпой. На самом деле его укрывают предрассудки, заблуждения и страхи наблюдателя, например, его вера в городские типы. Городские очерки, известные как «физиологии» как раз «пестрели типажами, встречающимися тому, кто оглядывал рыночную площадь. Не было фигуры парижской жизни, от юркого уличного торговца на бульварах до франтов в оперном фойе, которая не была бы обрисована физиологическими очерками», [1] но все эти фигуры «никогда не выходили за пределы чрезвычайно ограниченного обывательского кругозора», [2] хотя основывались на достижениях физиогномики восемнадцатого века. Вера в типы прямо вела к «масштабным высказываниям», [3] которые стали настолько обычными, что перестали казаться курьёзными, вроде того, что «гений настолько виден в человеке, что даже самый большой неуч, оказавшись в Париже и столкнувшись с великим художником, тут же поймёт, к чему он прикоснулся». [4] Исчерпав городские типы, физиологическая литература принялась за типы городов, животных и в конце концов народов. [5] Физиологическую литературу в целом отличала «безмятежность», [6] которая происходила из «ужесточения цензурных мер», [7] приведшая, видимо, к тому, что наблюдатель стал наблюдать свои собственные желания. Правда, такой подход к описанию городской жизни не мог держаться долго, поскольку люди знали друг друга не как безобидных и безмятежных типов, никогда не выходящих из границ заданных цензурой, но как, например, знает «кредитор должника, как продавец покупателя, как работодатель служащего». [8] Знание типов, известное как «знание людей», перестало вскоре иметь отношение к знанию и оказалось лишь «одним из идолов, которых уже Бэкон поселил на рынке». [9] Наблюдатель не может основывать своё наблюдение на заблуждении. Шарль Бодлер, один из великих наблюдателей, как раз «этому идолу не поклонялся. Вера в первородный грех хранила его от веры в знание людей». [10] Толпа, правда, никуда не исчезла. Но она теперь была не столько заблуждением, сколько внешним препятствием, хотя наблюдатель помнил о том, что она может стать его мороком снова. Знание типов сделалось только моментом наблюдения — «определение типажей значит для» литературы теперь «не много; она больше интересуется функциями, присущими человеческой массе в большом городе» [11] и среди них в первую очередь той, что позволяет ей укрывать от взгляда наблюдателя объект наблюдения. Не исключено, что это свойство тоже происходит из стремления наблюдателя к жизни и счастью. Не жить. Не быть счастливым. Это касается и литератора. Счастливый наблюдатель не может наблюдать.

[1] Вальтер Беньямин. Шарль Бодлер. Поэт в эпоху зрелого капитализма. Перевод Сергея Ромашко. — Вальтер Беньямин. Маски времени: эссе о культуре и литературе. Санкт-Петербург: Symposium. 2004. Страница 80-я.

[2] Здесь же, страница 81-я.

[3] Здесь же, страница 85-я.

[4] Оноре Бальзак, цитата. — Здесь же, страница 86-я.

[5] Здесь же, страница 81-я.

[6] Здесь же, страница 82-я.

[7] Здесь же, страница 81-я.

[8] Здесь же, страница 85-я.

[9] Здесь же, страница 86-я.

[10] Здесь же, страницы 86-я и 87-я.

[11] Здесь же, страница 87-я.

Книга

Август 11th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevРеконструкция человеческого тела, включая почти полное его исчезновение, не отменяет человека. Суть человека не отменяется и в связи с изменением среды обитания. Наконец, человек остаётся человеком после переделки сознания. Нет средств, чтобы отменить человека. Но потребность в том, чтобы «переделать природу и человека», «превратить человека в сверхсущество», [1] однажды возникнув, сохранялась на протяжении по крайней мере первой половины двадцатого века, и прежде всего потребность в переделке сознания, поскольку сознание казалось наиболее пластичной частью человека. За переделку его брались тайные учителя, использовавшие гипноз, снадобья и физические тренировки, и немалого добившиеся: их педагогика выдавала «истериков, каталептиков, припадочных разного вида и просто психически больных людей», [2] но одновременно поставляла «юношей-феноменов», которые «вырабатывали в себе сильные электрические заряды, зажигавшие лампочку накаливания, дающие крупные искры, окружающие ореолом их тела. Другие видели в темноте. Затем следовали специалисты иного рода: услышав несколько слов собеседника, наблюдая его лицо, движения, внешние признаки, они безошибочно рассказывали о ближайших событиях его жизни». [3] Высшим достижением являлась способность к левитации, то есть к полёту одним усилием мысли, а значит, левитацию следует понимать как феномен психический, но эта способность тоже не отменяла человека. Герой повести Александра Беляева «Ариэль», благодаря этой способности спасает ребёнка упавшего в колодец. И как будто обретает смысл для своей удивительной способности. «Ариэлю предназначена роль Спасителя. И теперь он пойдёт к униженным и оскорблённым, к самым последним из последних людей на земле — париям». [4] Но если и так, что к человеческой сущности он сможет добавить? Или что сможет от неё отнять? Ни тело, ни среда, ни сознание не исчерпывают человека, а левитирует как раз тело и сознание, но это обстоятельство и возмущает человека, поскольку он стремится измениться в своём существе, а средств, ведущих к этому у него нет. Александр Беляев написал свою книгу «под впечатлением от чтения Нилуса в 1917 году», когда ещё «теплилась надежда на то, что из мрака и крови всё-таки родится новый Спаситель», [5] и природа человека будет решительно изменена, но когда он опубликовал её надежд этих, казалось, уже не оставалось. И верно, если признать нового человека, то придётся признать и то, что Спаситель приходил, а его никто не видел. Но, может быть, он явился в виде книги.. Когда книга Александра Беляева в сентябре 1941 года поступила в продажу, «замкнулось кольцо блокады. И, значит, за пределы Ленинграда роман не вышел». «Так что массового читателя роман обрёл лишь с 1956 года. Но то был действительно массовый читатель». [6] И если читатель прочитал то, что написал писатель, то значит, читатель «Ариэля» согласился с тем, что новый человек создан. И Спаситель приходил.

[1] Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 353-я.

[2] С.А.Нилус, цитата. — Здесь же, страница 344-я.

[3] Александр Беляев. Ариэль, цитата. — С.Н.Нилус, указание. — Здесь же, страница 345-я.

[4] Здесь же, страница 353-я.

[5] Здесь же, страница 355-я.

[6] Здесь же, страница 336-я.

Есть небо выше неба

Август 9th, 2017

Zeev Bar-Sella. Aleksandr BeliaevОсвоение межпланетного пространства должно стать достижением, благодаря которому человечество выйдет из круга превращений, в котором ожидания сменяются достижениями, те — привыканием к достигнутому, образованием обыденности, а обыденность — новым ожиданием, поскольку только «выход в Космос означает превращение человека в Бога». [1] Космос снимет «вопрос о вечном блаженстве». [2] Выходу из круга превращений посвящены романы Александра Беляева «Прыжок в ничто» и «Звезда Кэц». «В обоих произведениях взяты за основу идеи Циолковского (хотя бы в их техническом аспекте). Время действия — будущее». «Но герои «Прыжка» живут в ожидании революции», революции космической, а не пролетарской, которая только ускоряет первую, «а в «Звезде Кэц» даже слова такого — «революция» — никто не произносит», [3] и не случайно — ведь космос здесь уже стал обыденностью. Отличие между этими книгами — содержательное, они описывают разные состояния одного и того же процесса, а не сущностное. Приписать «Прыжок в ничто» «к фантастике революционной», только на том основании, что в ней описывается «мировая революция», а «Звезду Кэц» — «к фантастике советской», [4] то есть не революционной, не представляется возможным. Но эти книги говорят не только о двух сторонах одного процесса, они обещают будущее, в котором круг превращений завершится. Для романа «Прыжок в ничто» — это и есть «ничто», существование в межпланетном пространстве вне Земли и вне других планет, которое потребует лишь создания «межпланетного», на самом деле вне-планетного «корабля, на котором мог бы существовать круговорот веществ». [5] Для «звезды Кэц», имя которой не является аббревиатурой имени Константина Эдуардовича Циолковского, но в переводе с древнееврейского языка, а Беляев его изучал в семинарии, которую с отличием закончил, означает «конец», «причём не просто «конец», но такой, за которым уже ничего не следует» — «конец дней, «конец света», «Апокалипсис». «И значит, «звезда Кэц» — это не что иное, как Звезда-Полынь. Восход её предвещает конец этого мира и приход мира нового, того, где человек сбросил с себя иго земного тяготения и стал Человеком космическим». [6] Однако отличие этого мира от того, который ожидается вслед за Апокалипсисом, заключается в том, что он наступит не на Земле. Герои «звезды Кэц» «отрешены от земли», «они уже дезинфицированы» и не могут больше прикасаться «ни к чему земному». Они — «небожители». [7] Они жители Космоса. Им больше не придётся ожидать, переживать и изживать революции. Но, этот вопрос Александр Беляев упускает из виду, с человеческой природой ничего не происходит, а человек — не есть только среда. Он не меняется от того, где он находится — «на довольно неконкретном Западе», внутри «границ ссср» [8] или в Космосе. Неба он достигнет, но оно ему скоро наскучит.

[1] К.Э.Циолковский, указание. — Зеев Бар-Селла. Александр Беляев. Москва. Молодая гвардия. 2013. Жизнь замечательных людей: выпуск 415. Страница 310-я.

[2] Примечание 1. — К.Э.Циолковский, цитата. — Здесь же.

[3] Здесь же, страница 307-я.

[4] Здесь же.

[5] Александр Беляев. Прыжок в ничто, цитата. — Здесь же, страница 285-я.

[6] Здесь же, страница 310-я.

[7] Александр Беляев. Звезда Кэц, цитата. — Здесь же, страница 310-я.

[8] Здесь же, страница 307-я.

К изначальному устройству

Август 8th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavianУ скифов-пахарей «известен ряд своеобразных глиняных жертвенников, обнаруженных на больших городищах», которые представляли собой круг из обожжённой и выбеленной глины диаметром до полутора метров «покрытый семью рельефными концентрическими кругами; четыре круга ближе к центру, а три круга ближе к краю жертвенника; в центре — мискообразное углубление. Около жертвенников найдены обугленные колосья пшеницы и кости животных». Разумеется, «связь с аграрной магией выступает явно». [1] Некоторые из этих жертвенников устроены на небольших столпообразных возвышениях под открытым небом, некоторые вмонтированы прямо в пол помещений. Возле одного из них найдено «совершенно небывалое количество сделанных из глины культовых предметов: зооморфные и антропоморфные статуэтки (в целом виде и в обломках), культовые лепёшки, сосуды, светильники, глиняные модели частей тела животных для гадания». [2] Однако сочетание расчерченного поля и глиняных фигурок, а так же, видимо, заменяющих их костей животных или зёрен, позволяет усомниться в том, что перед нами жертвенник, а не, например, игровое поле с фигурками или календарь, не зря же среди фигурок находятся «не только глиняные модели зёрен, но и глиняные крестообразные рогульки», [3] то есть фигурки, которыми отмечали дни равноденствия, поскольку «у русских, украинцев и белорусов» «в дохристианские времена» «выпечка крестов производилась в дни весеннего равноденствия». [4] Календарное или игровое значение должны были иметь и остальные фигурки. Но перед нами не столько календарь и не столько игровое поле, сколько координатная сетка, в которой рогульки отмечали меридианы — направления на восход и заход солнца для того или иного дня, круги — широты, а полюсом в этой схеме служило место расположения самой карты или какой-то важнейший ориентир — холм или город. Границами системы служила большая вода. Геодезическая система указывала  не только на естественные ориентиры, — восходы и заходы солнца, — но и на те, которые были созданы славянами — широты были пропаханы в земле. Легенда о кузнецах-змееборцах объясняет как будто появление «змеиных валов»: «победив Змея, божественные кузнецы запрягают его в выкованный ими плуг и пашут на нём гигантскую борозду» «до самой большой воды» — «Днепра, моря». [5] Но борозда — не вал. Легенда обращается к более древним событиям, чем создание «змиевых валов», а именно — к опахиванию земли, созданию системы ориентации, в которой приняли участие и славяне-хлебопашцы, и кочевники, если Змей — их символ, и кузнецы. Центром системы был не только Киев как в легенде, но её краем всегда было море или Днепр: «Если начинали орать на Змее где-то в стороне от Киева, то в большинстве случаев допахивали до Днепра». [6] Систем было несколько, возможно, шесть, если учесть, что на одном из святилищ находилось шесть круговых жертвенников, поставленных в ряд, и седьмой, видимо, общий — оставленный в стороне. [7] Таково устройство земли изначальное.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 341-я.

[2] Здесь же, страница 343-я.

[3] Шрамко Б.А., цитата. — Здесь же, страница 344-я.

[4] Здесь же.

[5] Здесь же, страница 569-я.

[6] Здесь же.

[7] Здесь же, страницы 342-я и 343-я.

Славянская геодезия

Август 6th, 2017

boris-rybakov-yazychestvo-slavian«В русской и белорусской народной деревянной резьбе широко известен круг с шестью лучами, называемый «громовым знаком». Его вырезают или выпиливают на причелинах изб «от грома», чтобы молния не ударила в дом». [1] Происхождение знака не вполне ясно, несмотря на его распространённость, поскольку его связь «не только с солнцем, но и с небом, с грозой, молнией и громом», [2] является набором поздних по отношению к изначальной символизаций. Об этом говорит и многозначность символа, и её усиление в средневековье и даже в новое время, когда «громовый знак» стали изображать на «костяных и роговых охотничьих пороховницах», [3] “на солонках, на сундуках=скрынях для приданого, на ткацких станках, на детских колыбелях». [4] Между тем, «очень редко», вместо шестилучевого знака крестьяне вырезали «четырёхлучевой или восьмилучевой знак», которые указывают на то, что все эти знаки отчасти взаимозаменяемы, хотя теперь кажется, что подмена их является «показателем забвения основной формы». [5] Шестилучевой знак находится в ряду символом, означавших развитие вполне рационального знания, и только впоследствии был опоэтизирован, как символ грома, хотя изначально был связан не с громом, а с горой. Сначала возникает рациональное знание, а затем — поэзия. Поэзия венчает человеческую мысль. «Учёт общечеловеческого культа гор как новой формы культа неба и властителя неба, проявившийся к концу бронзового века, поможет нам решить одну загадку из числа устойчивых и тоже общечеловеческих символических знаков», именно «шестилепестковой розетки или колеса с шестью спицами, иногда называемого колесом Юпитера». [6] Но решается она не по цепочке ассоциаций «гора — снег — снежинка — шесть лепестков», [7] а в связи с тем, что горы являются полюсами пространства, а громовые знаки — изначальной меридиальной системой. Знаком горы Собутки, одной из святынь древних славян, являются косые четырёхконечные кресты, «поганские крыжи». [8] Меридианы в них образуются символическим указанием на восход солнца в дни летнего и зимнего солнцестояния. В «громовый знак» добавляются меридианы весеннего и осеннего равноденствия, в восьмиконечную розетку какие-то другие значения, но обязательно связанные с пониманием пространства. Полюс вместе с меридиальной системой — гора и громовый знак — картографировали пространство, занимаемое племенем: «общеплеменной характер разных «лысых», то есть скорее всего имеющих хороший, не загромождённый камнями или лесом вид, «и «девичьих», то есть всё-таки происходящих от слова «вид», а не «дева», «гор едва ли подлежит сомнению». [9] И более того, скорее всего каждая такая система была связана с другими системами, имела ориентацию не только на солнце, но и на другие горы, о чём свидетельствую остатки больших и долговременных костров — зольников, которые в восточной части славянского мира компенсировали отсутствие возвышенностей. «Хронологически зольники относятся к одиннадцатому-третьему векам до нашей эры», [10] указывая на время первых славянских геодезических систем.

[1] Борис Рыбаков. Язычество древних славян. — 3-е изд. — Москва: Академический проект: Культура. 2015. Страница 310-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 311-я.

[4] Здесь же, страница 310-я.

[5] Здесь же.

[6] Здесь же, страница 309-я.

[7] Здесь же, страница 312-я.

[8] Здесь же, страница 301-я.

[9] Здесь же, страница 316-я.

[10] Здесь же.

Счастье наблюдателя

Август 5th, 2017

Aleksandr Stepanov. FenomenologiaСчастье наблюдателя покоится в напряжённости пространства. У наблюдателя в том объекте, который он наблюдает, есть цель, которую он стремится достичь, используя другие, промежуточные цели как ориентиры, пусть цель может меняться, в том числе может менять своё положение в пространстве. Цель венчает усилия наблюдателя, служит навершием для его дел: «улица, у которой есть такое завершение», например, шпиль Адмиралтейства или «церковь с тёмной колокольней» [1], «только для того и существует, чтобы привести тебя к уже показанному концу пути. Существование такой цели кажется благом, даже если эта улица — только часть твоего пути. Благо — потому что благодаря примете, виднеющейся в конце улицы, твой путь размерен, артикулирован. Благо вдвойне — если эта примета прекрасна или интересна». [2] Однако благо — не счастье. Наблюдатель живёт не в конце пути, а в течение всего пути. Цель, которая виднеется в конце улицы, пусть и прекрасна, но она не может составить ежечасного счастья наблюдателя. Его счастье основано только на некоем состоянии объекта, которое можно назвать «напряжённостью пространства». Правда, если вспомнить о том влиянии, которое оказывают друг на друга наблюдатель и объект наблюдения, приводящим к тому, что наблюдатель постоянно находится на грани обращения в объект наблюдения, можно сказать, что это состояние имеет отношение не к «феноменологическому опыту», предполагающему «непредвзятость» и «беспредпосылочность» опыта наблюдения, [3] а к опыту существования, который выводит наблюдателя из состояния созерцания и вводит его в мир действия. В этом случае объект наблюдения должен забыть о желаемом им непредвзятом объективном наблюдателе. Особенность петербургской архитектуры состоит в том, что «первый этаж непременно отличается от второго, второй от третьего и так далее. При этом ни высота этажей, ни цвет примыкающих друг к другу домов не повторяются». Если принять «за исходную единицу расчёта» «напряжённости пространства» «один этаж одного дома», то «этажей-блоков, из которых состоят перспективы улиц, в приведении к единице площади будет тем больше, чем больше этажей в домах, чем эти дома короче и чем уже сама улица». [4] Напряжённость пространства, понимаемая таким образом будет наиболее велика в средневековом городе и особенно низка в районе современной типовой застройки. В Петербурге самая высокая напряжённость пространства находится на Невском проспекте «до Мойки», которая затем значительно слабеет, потом снова усиливается, достигая средних городских показателей. Все эти показатели напрямую связаны с самоощущением наблюдателя: «структура петербургских перспектив оптимальна для тех, кто обладая чувством меры, ценит напряжённость пространства высокую, но не чрезмерную». [5] Наблюдатель помнит при этом, что рядом, где-нибудь на улице зодчего Росси или «на Неве между Дворцовым и Благовещенским мостами» [6] напряжённость может едва теплиться, а где-то, в далёких краях, бить ключом. Напряжённость пространства — это то, что обычно называется жизнью. В ней-то счастье наблюдателя.

[1] Александр Добролюбов. Литенй вешним утром, цитата. — Александр Степанов. Феноменология архитектуры Петербурга. Санкт-Петербург: Арка. 2016. Страница 145-я.

[2] Здесь же.

[3] Здесь же, страница 138-я.

[4] Здесь же, страница 146-я.

[5] Здесь же, страница 148-я.

[6] Здесь же, страница 147-я.